До последнего вздоха

— Чонгук, ты знаешь, где Хосок? — спросил негромко Сокджин, заглядывая в комнату. В ней было темно и душно, только у стола виднелся тусклый свет, при котором Чон, видимо, работал. — Он должен был подойти ко мне ещё час назад, но я не могу его найти. — Я не знаю, — холодно ответил Чонгук. Они с братом не разговаривали уже почти месяц после очередной крупной ссоры. И Хосок явно не отчитывался ему, куда он уходит. Младший волк и сам не горел желанием спрашивать, предвещая очередной скандал на почве неаккуратно брошенных слов. У них в последнее время было только так. — Вы все ещё не помирились? Чонгук-а, вам же сейчас нужна поддержка друг друга… — Я же сказал тебе, что не знаю, где он. Не надо лезть в наши семейные отношения, хён, — огрызнулся альфа, оглядываясь через плечо на вздрогнувшего Сокджина. Он, конечно, ничем эту грубость не заслужил, Чонгук прекрасно понимал это, но иногда злость сама на него накатывала. Незаслуженная, ядовитая, почти что губительная. Один раз он даже получил по лицу от Намджуна за то, что рявкнул на Сокджина без всякой причины. Заслуженно, Чон знал, поэтому и слова в ответ не сказал. Только извинился перед Сокджином.       У него была причина быть таким — его муж был мертв, его щенки тоже, его семья расколота, многие сородичи полегли на войне. У него была причина раствориться в своей ненависти ко всем, но он все ещё держался. Думал о том, что Тэхён не хотел бы этого. Он бы разочаровался, увидев Чонгука в таком состоянии. Поэтому Чон нашел для себя компромисс — держаться на расстоянии, не разрывая отношений окончательно. Не самый лучший выход, но единственный в его случае. Он обещал себе наладить отношения со всеми, как только наладит их с самим собой и своими тяжелыми мыслями.       Сокджин пытался помогать ему, пытался поддерживать, Намджун тоже, но они не могли понять. Они были вместе, пока его сердце каждый день кровоточило без шанса на заживление. Он много времени проводил у могилы своего омеги. Любовался белыми цветами, распускающимися каждый год, представлял их в руках у Тэхёна, а потом снова видел его тело, укрытое от глаз этими же цветами. Это было невыносимо больно даже спустя столько лет.       Он начал ссориться с Хосоком, не понимая его. Он знал, что, наверное, брат тоже его не понимает. У них это взаимно. Тот все время проводил на поле боя, сухо отчитывался Намджуну, а потом снова исчезал. Он жаждал крови сильнее, чем Чонгук. Он не появлялся на могиле Юнги после похорон ни разу, заперев свою боль внутри. Чон-младший даже не мог сказать, где он пропадает всё время. Времена, когда они были для друг друга самыми близкими, казались теперь ненастоящими. Словно они и не были братьями. Они были чужими. — Прости, хён, я опять не слежу за языком, — выдохнул альфа, поднимаясь из-за стола. Сокджин смотрел на него своим привычным грустным взглядом. — Я правда не знаю, где он. Может, снова где-нибудь подальше от всех. Должен скоро вернуться, наверное. — Мне жаль, что вы снова поссорились, правда, — Сокджин опускает взгляд и тихо уходит, закрывая дверь в его кабинет. Чон снова возвращается к своему делу — размешивает краску, чтобы дорисовать Тэхёну на портрете его теплый карамельный взгляд. Это помогало отвлечься от внешних проблем.       Он провел у портрета весь день, только под вечер отвлекаясь на тяжёлые шаги в коридоре — Хосок вернулся. Чонгук выглядывает наружу и, прислонившись плечом к косяку, смотрит на то, как брат открывает свой кабинет напротив. На его руках и одежде засохшие брызги крови. Младшего передёрнуло. Раньше он и представить брата таким не мог, зато теперь не мог понять, был ли тот Хосок настоящим? Может, он всегда жаждал быть одиночкой и притворялся ради стаи? Ради Юнги? — Тебя искал Сокджин-хён пару часов назад, — сообщает Чонгук холодно, рассматривая спину старшего. Тот не оборачивается, продолжая возиться с замком. Это чем-то напоминает Чону день похорон, когда старший так же молча ушёл, не разговаривая с ним несколько следующих дней. Он так же видел только его спину. — Знаю, — Хосок заходит в помещение, захлопывая за собой дверь. Чонгук думает, что, наверняка, он просидит там весь вечер и всю ночь, поэтому уходит обратно, не пытаясь продолжить разговор.

***

— Не надоело их менять, как перчатки? — спрашивает Чонгук равнодушно, глядя на уходящего из кабинета омегу. Он бывал дома у Хосока очень редко — они так и не общались с той ссоры много лет назад. И если Чон-младший отошёл от своих обид и злости, более-менее наладив общение с Джином и Намджуном, то Хосок продолжал быть от всех на расстоянии. Он просто не хотел ни с кем из них общаться, словно бы считал их всех — напоминанием о смерти Юнги. Да, Чонгук знал о его жертве, но никто не был в этом виноват. — Моя постель — не твое дело, — хмыкает старший, просматривая документы, привезенные братом от Намджуна. Очередные формальности компании, которые его не интересовали. Но на которых настаивал Ким.       Чонгук не ответил. Это правда было не его дело, но ему было жалко смотреть на этих омег. Они были так похожи на Юнги, что их личность совершенно стиралась для Чона-старшего. Он сам никогда бы не посмел даже попробовать заменить Тэхёна. Он все ещё смотрел на портрет каждый день, иногда болтал с ним, иногда плакал со стаканом в руке прямо перед ним. Когда тоска слишком заполняла его и выплескивалась через край самоконтроля. — Если это все, то уходи, у меня ещё дела по работе. — Опять убийства и прочая чернь? — скептически приподнял бровь младший, поднимаясь со своего места. — Я не занимаюсь, как ты выразился, убийствами. И это все ещё не твое дело, — так же равнодушно отвечает Хосок, положив бумаги на стол и подняв взгляд на брата. — Это рано или поздно тебя погубит. Ты раньше не был таким. — Когда? До того, как мой омега умер в одиночестве, пока я спасал твоего? Или может, до образования этой системы, придуманной нашим мудрым вожаком? Когда именно я «не был таким»? — с нескрываемым раздражением проговорил старший, заставляя Чонгука поморщиться. Он снова ненамеренно вывел Хосока из хрупкого равновесия, выводя его на конфликт. Глаза стали на тон светлее, вот-вот собираясь пожелтеть от злости. — Не вздумай обвинять Тэхёна, — шипит Чонгук, сжимая кулаки в лютом напряжении. Он не планировал ругаться, но так получалось практически всегда. — Юнги сам так решил. — Уходи, нам не о чем больше разговаривать, — отрезает старший, опуская голову вниз, чтобы продолжить читать бумаги, отправленные Намджуном. Хотя Чонгук и видел, что старший не пытается сосредоточиться на тексте. Он тоже не был настроен ругаться еще сильнее.       Младший Чон развернулся резко, и хлопнул дверью, пугая проходящего мимо Джияна. Сев в машину, он сжал руль и закрыл глаза. Смысла злиться сейчас не было — они уже закончили разговор. Всегда, когда кто-то из них затрагивал эту тему, разговор превращался в ссору. Чонгук не признавал обиду брата, Хосок — считал их обоих виноватыми в смерти Тэхёна и Юнги.       Чонгук завернул на загородную трассу, набирая скорость. Дорога заняла у него почти три часа. Он вышел из машины, скидывая свою одежду на заднее сидение, и обратился, чтобы добраться через лес до своей цели.       На поляне по-прежнему росли белые полевые цветы. Мало кто мог добраться сюда, да и смысла не было, поэтому ничего вокруг не было подвержено изменениям. Чонгук обошёл небольшой холмик, глядя на белую поляну. В груди снова взыграло чувство тоски, и он лег на холодную траву, глядя на цветы. Ему хотелось верить, что рано или поздно произойдет чудо, но с каждым годом надежда все больше угасала. «Я скучаю», — думает Чонгук, прижав уши к голове. Каждый раз его монолог начинался с одной и той же фразы. Он рассказывал цветам о том, что происходит в его жизни, как меняется мир, как живут остальные. Все, что мог рассказать. А потом смотрел чуть левее и заканчивал свою поездку другой фразой: «Он по тебе тоже очень скучает, Юнги, хоть и не приходит. Не злись на него».       Возвращаясь в пустую квартиру, он устало потирает шею. На часах время перевалило уже за два ночи, когда он добрался. Внутри легко пахнет свежестью дождя, свет нигде не горит, хотя он и просил прислугу перед уходом оставлять светильник у дивана. Так, ему казалось, лучше. Словно бы дома кто-то есть и ждёт, пока он вернется. Но никого и никогда не было, даже если свет оставался. Но Чонгук всё равно не выключал его перед уходом.       Без каких-либо мыслей в голове он принимает душ. Как всегда горячий и долгий, время для него размывается и испаряется, вместе с паром. Натягивает шорты и тащится в спальню, захватив бутылку с водой из холодильника. С волос капает вода, оставляя за ним прерывистую дорожку. День был для него слишком длинным. Слишком тяжелым. Ему не хватало тёплых рук Тэхёна, которые бы мягко размяли его плечи, прошлись вниз по груди, обнимая. Омега бы мягко поцеловал его в скулу и спросил тихо о том, как прошёл его день. А потом просто бы спал рядом, одним своим присутствием наполняя жизнь Чона смыслом. Закрывая глаза, как и каждый вечер, он вспоминает те летние дни, когда последний раз был счастлив.

***

      Чонгук открывает глаза, и смотрит в темный потолок, фокусируясь на маленьких круглых светильниках. Тянется к телефону, чтобы посмотреть на время и щурится от яркого дисплея — всего пять утра. Повернув голову, альфа наткнулся на пустое место рядом с собой. Из-под двери в ванную виднелась полоска света. — Чонгук-и, ты чего не спишь? Я разбудил тебя? — спрашивает Тэхён, как только возвращается в комнату. На нём огромная серая футболка, его вьющиеся тёмные волосы растрепаны, а глаза такие же сонные — сам, видимо, проснулся пару минут назад. Чонгук, кажется, никогда не перестанет восхищаться им, как в первый раз. Ему казалось, что он с каждый день по-новой влюбляется в своего мужа, хотя, куда уж больше? Чон отрицательно качает головой на его вопрос, приподнимая край одеяла. Омега неловко забирается на свое место, устраиваясь на уголке чужой подушки, проигнорировав свою. Ластится к теплой груди мужа с улыбкой. — Твои дети ещё не родились, а уже не дают мне спать по ночам. Теперь мне крепкого и долгого сна не видать ближайшие года три.       Чонгук обнимает его максимально крепко, насколько ему позволяет положение омеги, и целует в макушку. Он сладко пахнет какими-то фруктами и летней листвой. Родной запах вишнёвых деревьев совсем слабый, уступающий запаху молока и его собственному. Он сам мягкий и тёплый, родной. Живой. Всё такой же восхитительный. — Ну ты чего? Плохой сон? — спрашивает Тэхён, перекидывая ему руку через пояс. Омега слышит биение чужого сердца, чувствует его тепло, а потом слышит тихий, отдающий горечью шепот: — Воспоминания.