Эльфийская судьба

Однажды ты посмотришь кому-то в глаза и поймешь, что ты жил ради этой встречи. Один миг, еще до того, как произнесены первые слова, но все уже ясно: вы предназначены друг для друга. Тонкая вычурная вязь обвивает руку, всю жизнь напоминая: ты привязан к кому-то, ты кому-то принадлежишь. «Ты не один», — поправляет его мама, когда он говорит что-то подобное вслух. Ее злят слова сына, и неудивительно: они тянут на кощунство, на богохульство, ведь эльфы считают даром богов способность видеть связь родственных душ. Рисунок у всех разный; говорят, что иногда даже встречается на разных участках кожи, хотя самое распространенное место — как у него, левое предплечье. А еще говорят, что у половинок рисунок совпадает, но это не проверить нормально — в момент встречи он пропадает у обоих. У людей этого нет: чувства узнавания, рисунка на коже. Эльфы считают их низшей расой, возможно, и вовсе не способной любить. Даламар считает, что у людей есть то, чего нет у эльфов: свобода. Свобода выбора: жизненного пути, цвета одежд, любви… Способность строить различные отношения без ощущения, что изменяешь той, кого еще не встретил. И расставаться, не думая, что больше никто не подойдет тебе так, как подходила та, из-за которой на коже не осталось витиеватой линии. Многие эльфы остаются одинокими после того, как потеряли свою половинку или расстались с ней. Многие не хотят заводить отношения ни с кем, пока след на коже отчетливо виден. «Мне просто хотелось бы узнать, каково это — любить», — говорит Даламар девушке, которая ему искренне нравится. «Но ведь это будет не любовь», — качает головой она. Они знают друг друга давно, и рисунки на их руках четкие и недвусмысленные: они не пара. Другая эльфийка, что все же соглашается на его предложение, не скрывает, что хочет не любви, но знаний. Не хранит себя для суженого, а готовит для него. С ней одновременно и легко — и как-то противно. Почти десять лет Даламар отчаянно надеется, что его половинка будет из Дома Магов. Переход между Домами разрешают только ради воссоединения родственных душ, и зачем-то же боги наделили магическим даром и страстью к магии юношу из Дома Слуг. Надежда угасает вместе с доверием богам. В результате со всеми своими желаниями Даламару приходится справляться самому. После изгнания он ощущает себя как лист, оторванный ветром от дерева: его влечет неизвестно куда, и страх за свою жизнь и судьбу перевешивает ощущение долгожданной свободы. Позднее, когда его принимают в Вайрете, страх постепенно сходит на нет, и плюсы новой жизни начинают преобладать над минусами: он признанный черный маг и волен сам распоряжаться своей жизнью. Ему становится тяжело смотреть на рисунок, все еще упрямо обвивающий запястье. «Я обманул тебя», — иногда мысленно говорит ему Даламар с мрачным злорадством. «Ушел от навязанной судьбы: равно как от предназначения слуги, так и от предназначения быть чьей-то половиной, уж она-то наверняка осталась в Сильванести. Почему бы тебе просто не исчезнуть — не от встречи с кем-то, а самому по себе?» «Ты обманул меня», — изредка сетует тому же рисунку с непонятно откуда взявшейся грустью. «Своим наличием ты обещал, что в мире есть кто-то, кто мог бы меня понять». Даламар закрывает вязь тонких линий ножнами с кинжалом и старается лишний раз вообще на нее не смотреть. Что вполне легко: его с головой поглощает изучение магического искусства, а изредка скрашивающие его досуг женщины не знают эльфийских предрассудков. На просьбу Конклава стать учеником-шпионом при великом и ужасном Рейстлине Маджере он откликается не задумываясь. Смерть угрожает ему не в первый раз, а магия — единственное, что для него действительно важно. Ему передают черный бриллиант — талисман, что поможет преодолеть проклятую Шойканову Рощу, и который он обязан вернуть Рейстлину сразу по прибытии. Испытание духа, которое Даламар проходит достаточно легко. Маджере ждет его в дверях. Золотые глаза смотрят тяжело и непроницаемо, и Даламар забывает, как дышать. Его накрывает чувством обреченности, предопределенности, иначе как объяснить все: темную мантию, изгнание, способность выжить там, где не выживали другие, предложение Конклава и свой ответ без колебаний… Он действительно всю жизнь шел к порогу этой Башни. Оставшись один, он поспешно стягивает ножны с руки и нервно, почти истерично смеется, глядя на чистую белую кожу. В формулировках все же был прав он, а не мама. И он ухитрился предать свою половину еще до встречи. Естественно, Рейстлину он ничего не говорит. И чем больше их жизнь в Башне входит в колею — тем больше успокаивается. На первом месте все равно магия — для обоих. И возможность заниматься ею, учиться ее премудростям и быть свидетелем великого волшебства, на которое способен Рейстлин, поглощает все время, все силы и эмоции эльфа, наполняет душу восторгом и трепетом. Воспоминание об исчезнувшем рисунке сознательно задвигается в дальний угол. Страх и некоторое отвращение к себе вызваны в первую очередь необходимостью докладываться Конклаву, но как разорвать эту петлю, в которую он сунул голову вполне добровольно и осознано, Даламар не знает. Ситуации не меняет даже болезнь Рейстлина, когда Даламар мечется в поисках лекарства, готовый хоть душу за него заложить. Мир не может потерять столь могущественного мага, слишком много знаний пропадут вместе с ним, слишком большой фигурой тот является: ну право, кого тогда будет бояться Конклав? Чья это будет Башня? Он же еще столькому не научил Даламара, столько не показал… Когда Маджере поправляется, эльф ощущает неимоверное облегчение. И впервые врет Конклаву. Незачем им знать, насколько тяжелой была эта болезнь и как удалось от нее избавиться. Все возвращается на круги своя. Месяц идет за месяцем. Даламар чувствует себя практически счастливым. В середине лета, когда он сидит в библиотеке, выписывая на пергамент заметки одновременно из двух лежащих перед ним томов, Рейстлин внезапно садится напротив него, кладет на стол принесенную с собой книгу. — Ты не мог бы прерваться ненадолго, — в тихом шелестящем голосе нет вопроса: учителю не отказывают, когда ему что-то нужно. — Конечно, шалафи, — Даламар откладывает перо. — Я читал книгу об артефактах, — Маджере касается корешка принесенной книги. — В том числе тут описан Камень-Звезда. Я с этим артефактом знаком, но тут написано, что эльфы изобрели его для воплощения той связи, что должна быть между истинно родственными душами, и в качестве компенсации за оборвавшуюся при встрече путеводную нить. Признаться, я не совсем понимаю эту фразу и подумал, может, ты сумеешь объяснить мне… Даламар, вздохнув, трет переносицу и протягивает руку за книгой. — Дайте я взгляну, что там еще написали. Рейстлин открывает книгу на нужном месте, передает ее в руки эльфа. Тот скользит взглядом по строкам и, хмыкнув, кладет ее обратно на стол. — Автор — человек, — констатирует он. — И его либо обманули, либо он сам фантазирует. Он пишет о путеводной нити на коже, что ведет каждого эльфа, но это не так. Каждый из нас рождается с меткой: нитью, лозой, вязью — называть можно по-разному, но правда в том, что это всего лишь рисунок. Он никак не ощущается и никуда не «ведет». Он просто есть. И пропадает, когда ты встречаешь кого-то… уготованного тебе судьбой. Да, этого «кого-то» называют родственной душой и второй половиной. Настоящей любовью. Я не знаю, кто и как сделал первую Звезду, но знать любит этот артефакт и дарит его тем, кто заставил метку исчезнуть. Эта традиция, похоже, и подстегнула автора написать, что Звезда сделана взамен предыдущей связи, которая «оборвалась». Но такой связи нет. — Что-то должно быть, — возражает Рейстлин. — Раз есть знак и раз он пропадает в четко определенный момент, какая-то сила у этого знака должна быть… — Вовсе нет, — фыркает Даламар. — Это лишь рисунок. Без текстуры и изменения чувствительности, его наличие или отсутствие ничего не меняет в жизни, чувствах, эмоциях, стремлениях. Его излишне романтизируют, на него слишком оглядываются — совершенно безосновательно. Момент, когда он пропадает, невозможно ощутить — требуется сознательно посмотреть на тот участок кожи, чтобы убедиться, что его уже нет. — Могу я взглянуть на твой? — Разве что на место, где он был, — Даламар раздраженно пожимает плечами, но закатывает рукав мантии и тянет ремешок, закрепляющий на руке ножны кинжала. Золотые пальцы касаются бледной кожи, сначала легко, но затем вся ладонь прижимается к руке, словно пытаясь ощутить биение крови в венах и магию, скрытую где-то в самой глубине. — Это бесполезно, шалафи, там ничего нет. Рейстлин отнимает руку, и Даламар поспешно опускает рукав, даже не надев снова ножны с кинжалом. — Нет сейчас и не было, даже когда там вился узор. Совсем не романтичная правда состоит в том, что это все вообще ничего не значит. Ничего! — Если это действительно ничего не значит, — спокойно шепчет Рейстлин, — то почему ты так кричишь? Даламар ощущает себя так, словно на него опрокинули ушат ледяной воды. Он откидывается на спинку стула, подавляя желание спрятать лицо в ладонях. Смотрит в сторону. — Ладно, может, и значит, — нехотя признает он. — Но мне думается, может, это не всегда про любовь, а про… предназначение, что ли… Судьбу в более широком понимании. Рейстлин молчит, с выжидательным интересом глядя на ученика. Даламар все еще не поднимает на него взгляда. — Знаете, ведь далеко не все встречают кого-то… из-за кого рисунок бы пропал. Некоторые так и живут с ним всю жизнь. А чтобы кто-то без рисунка родился — такого вроде не бывало. — Но это всегда встреча? — Да. — Тогда что заставляет тебя думать о «широком понимании», а не конкретном? Даламар смотрит на лежащий на столе кинжал и испытывает желание заколоться прямо сейчас. — Шалафи, — тихо и немного обреченно произносит он, — вам не кажется, что вы задали уже достаточно личных вопросов? Рейстлин прослеживает его взгляд. Большинство темных эльфов сводит счеты с жизнью, не вынося изгнания, но теперь этот факт начинает играть новыми красками: их ведь обрекают на разлуку не только с родным краем и народом, но и, с рождения дав обещание родственной души, — забирают и ее. Даламар — сильный духом эльф, и даже видя этот момент слабости, Рейстлин понимает, что на самоубийство тот не пойдет. Слишком упрям, слишком амбициозен, слишком увлечен магией… И похож в этом на самого Рейстлина, сознательно разорвавшего отношения с Карамоном, — а уж что может быть прочнее связи близнецов. — Ваши метки — очень любопытное явление, — снисходит он до объяснения. — Когда пропала твоя? В том смысле, как вы понимаете, что она пропала, если, по твоим словам, этого невозможно ощутить? Даламар понимает, что, говоря о рисунке, они упустили самую суть. И хоть ему и не хочется продолжать этот разговор, но раз он уже стал объяснять шалафи особенности эльфийского предназначения — было бы совсем нечестно умолчать о главном. — Метка правда ничто, — он отводит взгляд он кинжала, поднимает глаза на Рейстлина. — На самом деле привязка связи — чисто эмоциональная. Когда ты впервые видишь своего суженого — ты это понимаешь. Просто понимаешь, мгновенно, что это — он. Что вся суть твоей жизни сводится к этой встрече, к этому моменту… Можно посмотреть на кожу, чтобы убедиться: не ошибся, не имеешь права отрицать свою судьбу. Да, на уровне физических ощущений понять, когда пропадает метка — невозможно. Как и пропустить этот момент. «Он». Рейстлину интересно, заметил ли Даламар, что оговорился (проговорился?), или просто не придает этому значения. Хотя действительно, какие могут быть условности с полом, если тут судьба. — Ужасно звучит, на самом деле, — произносит он и, увидев, как глаза эльфа округляются в удивлении, поясняет: — полное отсутствие выбора. Невозможность самому устраивать свою жизнь даже в вопросе любви. — У эльфов вообще нет выбора ни в чем, — горько отвечает Даламар. — Вся наша жизнь предопределена с самого рождения: свет или тьма, слуга или господин, вторая половина… Все считают это благословением, счастьем, ведь всё так просто и ясно! — Я вижу, что не все, — Рейстлин задумчиво смотрит на ученика, задавшись вопросом, есть ли способы обмануть подобное «предназначение». У Даламара в ушах набатом звучит сказанное учителем «ужасно». Впервые он слышит не дифирамбы в адрес идеи родственной души, и сказанное эхом отзывается в его сердце. Впервые кто-то разделил его чувства. А ведь именно понимания он хотел бы от своей «половины». В горле комом застревает душащий клубок чувств: ненависть к этой связи, к ее предопределенности, и одновременная благодарность ей же — ведь его правда понимают. Рейстлин молчит, но не потому что дает время Даламару справиться с эмоциями — он обдумывает новые знания и строит теории. Чуть погодя задает еще пару уточняющих вопросов и уходит. Даламар переводит дыхание — и просит Нуитари чтобы шалафи никогда больше не возвращался к этой теме.