Эльфийская судьба

С того дня Даламар изредка позволяет себе делать нечто подобное. Прикасаться. Словно невзначай проводить пальцами по золотой коже. Подходить или склоняться ближе, чем раньше, чем допустимо субординацией учителя и ученика. Он проверяет границы дозволенного. Как далеко Рейстлин позволит ему зайти? Действительно ли готов ответить взаимностью? Рейстлин, под настроение, либо привычно бесстрастен, и по золотым глазам и лицу невозможно прочитать ничего, либо, как тогда в кабинете, отвечает, возвращая прикосновение и без слов подтверждая: да, можно. Пару раз Даламар замечает, как извечное безучастное выражение глаз сменяется внезапным весельем, словно осторожность Даламара забавляет Рейстлина. Даламар нащупывает границы — и не находит их. Ни одно из его действий не встречает отказа или неприятия. Опыт подсказывает эльфу, что он и вовсе зря так тянет, когда ему очевидно демонстрируют готовность идти навстречу. Но с молоком матери впитанное понятие субординации, и их с Рейстлином сложная предыстория, и даже тот факт, что Даламар никогда до встречи со своей судьбой не задумывался об отношениях с мужчиной, — все это усложняет ситуацию, поселяет в сердце неизведанную ранее нерешительность. Не настолько сильную, впрочем, чтобы Даламар отказался от этой игры: касаться огня, выясняя, в какой момент он все же обожжет протянутую руку. По прошествии трех недель со дня дуэли с Ладонной Рейстлин сам снимает с Даламара фиксирующую повязку, придирчиво ощупывает его руку, просит пошевелить пальцами и запястьем, одновременно расспрашивая про ощущения, и в результате признает ученика здоровым. И тут же загоняет в лабораторию: в четыре руки варить зелья, одновременно и пополняя запас истраченных, и давая шанс разрабатывать запястье с помощью нарезания ингредиентов, помешивания снадобий и прочих движений, необходимых при приготовлении. Параллельно с этим они наводят порядок в кладовых, забирая часть запасов для варки зелий и разбирая остальные, чтобы убедиться, что ничто не покрылось плесенью и не было погрызено мышами. — Даламар, помоги мне, — требовательным тоном призывает ученика Рейстлин, шуршащий вязанками сушеных трав в дальней кладовой. Даламар, перебирающий в смежной комнате мешочки с семенами, послушно отвлекается от своего занятия. Заходит аккуратно, пригибая голову: с низкого потолка комнаты (точнее даже каморки) свешиваются вязаные пучки, и вся она завалена коробками и корзинами. Рейстлин тут же вручает эльфу коробку, отрывисто кинув: «Подержи», — а затем ставит на нее сверху пару других, поменьше. Даламар терпеливо ждет, пока Рейстлин убирает на полке, где стояли эти коробки (похоже, одна из веревок на потолке когда-то оборвалась, свалив то, что на ней крепилось, на эту полку и теперь тут полно рассыпанной сухой травы). Закончив, Рейстлин забирает у Даламара коробки и ставит их на место. Эльф разворачивается, собираясь вернуться к предыдущему занятию, и задевает головой висящие пучки. Тут же замирает, боясь, что сухие растения зацепятся за волосы, поломаются или раскрошатся (терять запасы ингредиентов и вычесывать из волос сухую траву — почти одинаково неприятно). Даламар медленно поворачивает голову, с облегчением убеждаясь, что ничто вроде бы не зацепилось и не поломалось. Прямо у него перед глазами ехидно покачиваются связанные в пучки ветки омелы. И, конечно, Даламару тут же вспоминается одна из человеческих йольских традиций. Эльфы празднуют Йоль немного по-другому, да и растения-паразиты у них никогда не были в почете. А вот люди активно использовали омелу… Даламар наконец отрывается от созерцания продолговатой округлой листвы и опускает взгляд назад на Рейстлина. Тот стоит, тоже не спеша возвращаться к разбору полок и смотрит на ученика, чуть улыбаясь. У Даламара от вида этой улыбки пересыхает во рту. Оторвать взгляд от золотых глаз совершенно невозможно. — Шалафи, — негромко произносит эльф. — Можно я вас поцелую? — Да, — отвечает Рейстлин и первый подается навстречу. Целовать его оказывается самым волнующим опытом за всю жизнь Даламара: они оба, скованные сильными эмоциями, внутренними противоречиями, иерархией учителя и ученика, не спешат углублять поцелуй и одновременно умудряются задыхаться даже от легкого касания языков. Наконец они отрываются друг от друга и снова встречаются взглядами. — Даламар, послушай меня, — тихо говорит Рейстлин. — Я — человек. Я не связан никакими предсказаниями, метками и предопределенностями. Более того, мне противна сама идея судьбы. Я предпочитаю сам управлять своей жизнью. Я хочу, чтобы ты понимал, что все, что я делаю, — я делаю, потому что я так решил, а не потому что я знаю о твоей метке. — Это очень ценно для меня, шалафи, — серьезно отвечает Даламар, глядя ему прямо в глаза. — Мне тоже противна покорность судьбе, и все, что вы знаете обо мне, должно служить тому подтверждением. Я тоже выбираю свой путь сам. И вы стали мне дороги не потому, что моя метка исчезла при встрече с вами. Даламар успевает заметить, как в лице Рейстлина словно что-то расслабляется, а затем тот снова подается вперед и целует его — куда уверенней, чем в первый раз. Но не менее волнительно. Они возятся в кладовых почти до конца дня. И к вечеру слабые легкие Рейстлина решают стребовать плату за время, проведенное среди пыли и сушеных растений. Даламар готовит целый котелок отвара, сидит рядом, пока Рейстлин пытается справиться с дыханием и выпить хоть немного лекарства в перерывах между приступами кашля. — Теперь снова твоя очередь, — еле слышно шепчет Рейстлин, и у Даламара сжимается сердце. Это только в теории мило — поочередно сидеть у постели друг друга, но в реальности он многое готов отдать за то, чтобы в этом не было нужды. Наконец дыхание Рейстлина выравнивается, и становится очевидно, что самое страшное позади. Но несмотря на это, Даламару не хочется оставлять шалафи одного; от вида свернувшейся под теплым одеялом фигуры у него щемит в груди и хочется кого-нибудь проклясть. Он идет на поводу у чувств и ложится рядом поверх одеяла. Аккуратно обнимает Рейстлина, прильнув грудью к его спине. Тот не возражает, только вздыхает тихо, словно сквозь сон. Вскоре Рейстлин и правда засыпает, а через некоторое время Даламар засыпает тоже, так и не выпустив его из объятий. Утром Даламар просыпается раньше Рейстлина. Во сне оба явно ворочались, поскольку сейчас Даламар лежит на спине, а Рейстлин устроился головой на его плече, положив руку на грудь. Эльф аккуратно, боясь разбудить, накрывает золотую руку своей, чуть поворачивает голову, почти утыкаясь носом в седые волосы. И в который раз задумывается о том, что является причиной, а что следствием: возникают ли его чувства от того, что Рейстлин — его предначертанная судьба, его половина, или же шалафи стал его суженым в результате сделанного им, Даламаром, выбора? С другой стороны — не все ли уже равно? Не важно, судьба или не судьба. Важно другое: разделенная на двоих страсть к магическому искусству, понимание, забота, тепло, разливающееся в груди от каждого прикосновения. Любовь.