Hyunjin loves…

Хёнджин распахивает дверь на крышу, и его взгляд сразу цепляется за знакомую фигуру. Сынмин лежит на деревянной скамейке, закутавшись в черное худи, с капюшоном, наполовину скрывающим лицо. На его груди покоится потрепанный кожаный дневник. Тёмно-коричневый, с исцарапанной обложкой, будто впитавший в себя все тревоги и мысли, что рождались в сердце Кима. Его пальцы только недавно отпустили ручку, она всё ещё лежит рядом. Хёнджин замирает, ему до мурашек интересно, что именно Сынмин записывал. Он всегда вёл дневники, и в этом была какая-то нежная черта, которая с самого начала цепляла Хвана. В этом было что-то по-настоящему невинное. — Я хотел поблагодарить тебя за обед, — с лёгким смущением произносит блондин, опуская глаза на тарелку с фруктами в руках. — Я принёс тебе кое-что. Сынмин лениво открывает один глаз, словно выныривая из мыслей. Его взгляд останавливается на тарелке — любимая клубника, дольки апельсина, разложенные с трогательной заботой. — Мне? Правда? — в голосе звучит лёгкая ирония. Он чуть приподнимается и сдвигается в сторону, освобождая место рядом. — Присядешь? Сынмин остаётся лежать, теперь со свешенными со скамьи ногами, и пододвигает дневник ближе к груди, словно защищая то, что скрыто между его страниц. Хёнджин опускается рядом и бережно ставит тарелку между ними. — Где ты это взял? — В магазине… Я помню, что ты любишь апельсины, — негромко говорит Хван, глядя на ломтики, не решаясь посмотреть в глаза Сынмина, — и клубнику… Я чуть не прошёл мимо, но увидел её и… ну, вот, — он неловко смеётся, будто извиняется за своё старание. Сынмин хмыкает и тянется к ягоде. Он ест одну, затем другую, и только тогда, облизывая пальцы, говорит: — Странно, как ты всё это запоминаешь. Даже мелочи. — Мелочи остаются, — он осмеливается взглянуть на Сынмина, на его растрёпанные каштановые волосы, на усталость под глазами и на тот самый дневник, который теперь снова лежит спокойно на груди. — В тебе много таких деталей, которые невозможно забыть. Ким расплывается в улыбке, ловко скользит по лавочке и его голова приземляется на колени блондина: — Ты такой милый, Джин-и. Сердце Хёнджина, кажется, начинает биться не в груди, а где-то у основания языка. — Я тебе правда нравлюсь? — он спрашивает шепотом, но каждый слог звенит, как колокол на пустой крыше. — Не как друг… Я тебе нравлюсь как парень? Сынмин распахивает глаза, и в этот момент между ними будто всё затихает. Ни дуновения ветра, ни звука извне. Только глаза в глаза. Взгляд в бездну, полную невозможной откровенности. — Нравишься... очень нравишься. — Это не жалость? — голос Хёнджина дрожит, как тонкий лёд над глубокой водой. Он робко касается волос Сынмина, словно боится разрушить иллюзию. — Я не жалею тебя. — Ты не врёшь? Ты ведь знаешь, я... постоянно драматизирую... Может, ты думаешь, что я могу не выдержать. — Я сам не выдерживаю, — хрипло признается Сынмин. — Не выдерживаю смотреть на тебя так близко. Потому что ты безумно красивый. — Значит, ты любишь меня только за внешность? — голос Хёнджина становится колючим, будто он уже готов отступить. — Я просто красивый? — Да, ты красивый, — улыбается Сынмин и произносит неоспоримую истину. — Но знаешь, что мне нравится гораздо больше? Твой искренний смех, неподдельные эмоции, которые ты так часто показываешь… Я обожаю твою ранимость. Знаю, это звучит странно, но меня завораживает твоя хрупкость, несмотря на то, что физически ты мог бы сломать меня пополам. Мне нравится буквально всё в тебе, даже то, что раньше я не мог понять. Но теперь… теперь я уверен в каждом дне, в каждом вдохе, который ты вызываешь во мне своим присутствием. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты поверил? Хёнджин пораженно замолкает. Ему нечего сказать, не осталось никаких сомнений. — Просто перестань убеждать меня, — просит Хёнджин с мольбой, и в этой просьбе больше уязвимости, чем в любом признании. — Пожалуйста... — А у меня разве получается? Ты ведь сам сказал, что любил меня, — Сынмин подчёркивает прошедшее время. — Что всё давно в прошлом. — Ты же понимаешь, — говорит он с отчаянием, — что твоё нравишься не сравнится с моим любил? — Почему ты так уверен? — Сынмин смотрит на него испытующим взглядом. — Или ты хочешь, чтобы я вытащил это из тебя? Скажи, когда ты полюбил меня, Хёнджин? — Ты мне сразу понравился, — Хёнджин говорит это тихо, почти не дыша, будто признаётся в преступлении. — В тот самый день, когда нас только представили друг другу. Я тогда подумал, что хотел бы быть твоим другом. Хотя честно? Уже тогда хотел большего, но сам не понимал чего. — Так вот почему ты так настойчиво выспрашивал, когда у меня день рождения и в какую школу я хожу, — хмыкает Сынмин, прищуриваясь с ухмылкой. — Мне казалось, это странным, но очень милым. — Ну, прости, это всё, что пришло в голову, — Хван хихикает с затаённой неловкостью. — Ты выглядел умным, интересным… каким-то невероятно настоящим. И я знал, что мы оба 2000 года. Мне казалось, это идеальный повод начать разговор, — он замирает, когда чувствует, как Сынмин кладёт тёплую ладонь поверх его. Сердце тут же начинает колотиться, как сумасшедшее. — А потом… — продолжает блондин, уже тише, — я услышал, как ты поёшь. И у меня будто дыхание перехватило. Ты был… ошеломляюще талантливым. И я сразу решил, что такой как ты вряд ли захочет общаться с бесполезным трейни вроде меня. Про меня все тогда говорили «только лицо хорошее» и всё... Но ты… ты почему-то подошёл ко мне и сказал, что я очень хорош на сцене... Начал помогать мне с вокалом, а потом ещё и просил, чтобы я помог тебе с хореографией. Хотя сам танцевал тогда ничуть не хуже меня. И с этого всё началось… Я хотел стать лучшим в танцах, чтобы действительно быть хоть в чем-то лучше тебя. Мне хотелось просто быть рядом с тобой каждую секунду. Я чувствовал, что зависим от каждого твоего слова и взгляда. Я начал таскаться за тобой и постоянно звал гулять… — Я так отчётливо помню… как мы тогда пошли в боулинг. Ты был ужасно расстроен после всех тех слов, что выслушал на практике… Я пытался поддаваться тебе во время игры, чтобы ты хотя бы немного почувствовал себя лучше, пока мы играем. Но даже так… ты проиграл. Я был так разочарован в себе, что не мог тебя никак поддержать в тот день. — Но ты и был моей единственной поддержкой в тот день. Я тоже хорошо помню этот вечер… Мы вернулись домой, а там новый рейтинг трейни. Я взглянул на своё место и внутри всё оборвалось. А потом ты просто взял меня за руку. И я полчаса рыдал, как… как не знаю кто. И знаешь, именно в тот момент я понял, ты для меня гораздо больше, чем просто друг. Потому что всё это время мне безумно хотелось тебя поцеловать. — А потом?.. — Потом я испугался, — Хван поджимает губы. — Мне казалось, что я слишком явно к тебе тянусь. Я боялся, что ты догадаешься. Но ничего не мог с собой поделать. Я всё время лип к тебе. И чтобы хоть как-то это скрыть, стал вести себя иначе, заигрывать с другими... Сразу пошли шипперства и с Феликсом, и с Минхо, даже с макне, но мне было всё равно… Потому что внутри я радовался, когда находились те, кто видел, что я схожу с ума только по тебе. — Но почему ты начал отдаляться? — в голосе Сынмина звучит смесь растерянности и любопытства, словно он пытается разгадать сложнейшую загадку. — Почему ты перестал делиться своими мыслями и страхами? Почему ты больше не хочешь проводить со мной время так, как раньше? Взгляд его был устремлён в глаза Хёнджина, и в этом взгляде было столько искренней тревоги, что казалось, вот-вот сердце разорвётся от недосказанности. — Потому что тогда я окончательно понял, что это не просто симпатия, — голос Хёнджина дрожит. — Это было что-то слишком сильное... И мне стало невыносимо больно. Я ревновал тебя ко всем, к каждому, кто хоть на секунду приближался к тебе. И мне было так стыдно… стыдно за свою слабость, за эти чувства, которые я не мог контролировать. — А я думал, что тебе со мной просто стало скучно… Вот и начал дразнить тебя чаще. Думал, что так смогу вернуть наше близкое общение. — Я, как ни странно, держался, — шепчет Хёнджин, — пусть и сквозь слёзы. И да, это может прозвучать глупо, но мне нравилось, как ты шутил и дразнил меня. Всё, что ты делал, казалось особенным. Я смотрел на тебя будто через розовые очки… Но потом, на том чёртовом шоу, когда ты сказал, что я люблю Феликса… Ты просто взял и растоптал меня. Мне так хотелось закричать тебе в лицо, что люблю только тебя. — Мне так жаль… — голос Сынмина срывается, он встает с лавочки и опускается на колени у ног Хёнджина. — Посмотри на меня. — Всё в порядке… — пытается улыбнуться Хёнджин, но в уголках глаз блестят слёзы. Теплая рука Сынмина на щеке не может унять дрожи внутри него. — Я не хочу плакать, только не сейчас. — Тогда не плачь, а улыбнись, — шепчет Сынмин, — ведь я тебя то— — Не говори этого, — перебивает очередное признание Хёнджин, не давая договорить. Сынмин сидит на полу, обнимая руками колени блондина, как будто только так может удержать его рядом. — Я и правда… совсем не замечал, что ты чувствуешь. Прости меня, Джин-и. — Всё в порядке, я сам виноват. Я молчал и прятался за шутками. Именно поэтому тебе не нужно ничего чувствовать в ответ. Не нужно притворяться. — Хёнджин, я не притворяюсь. Хёнджин смотрит мимо Сынмина, глядя в пустоту, и устало произносит: — Даже если так, я уверен, это всё пройдёт. Но это неправда. Он знает это. Чёрт побери, он знал это с самого начала. Это чувство — как родинка на коже: с ней живёшь, с ней засыпаешь. И оно никуда не девается, даже если годами не прикасаешься. Она остаётся. — Но я ведь… — Сынмин, — жёстко перебивает Хёнджин, — ты не уверен в своих чувствах. Скажи честно… тебе вообще нравятся парни? Сынмин молчит, а потом в своей дерзкой, до боли искренней манере нагло прячется лицом в бедро Хёнджина. Поднимает голову, и в его взгляде такая честность, такая уверенность. — Мне нравишься только ты, понимаешь? Внутри Хёнджина что-то неотвратимо ломается — слишком долго сдерживаемое чувство наконец находит выход. Он резко хватает Сынмина за капюшон и тянет к себе так близко, что между их телами больше нет ни миллиметра воздуха. Он садит его на колени и прижимает к себе. В груди щемит, дыхание сбивается, а в животе едва уловимое дрожание, как предвкушение чего-то неизбежно прекрасного. Губы Хёнджина сначала осторожно касаются его губ. Нежно, как прикосновение перышка, а затем поцелуй становится глубже. Он ощущает жар, вкус каждого вздоха, прикосновение языка — легкое и игривое, а потом всё это перерастает в волну страсти, что пробегает по всему телу, заставляя пульсировать каждую нервную клетку. Дыхание Сынмина становится тяжёлым, прерывистым, смешивается с тихим стоном, который невольно вырывается. В этот момент мир вокруг перестает существовать. Есть только он и Хёнджин, их тела и непреодолимое притяжение. Хван отстраняется на долю секунды, не отрывая взгляда, и с плохо сдерживаемым желанием возобновить поцелуй, хрипло выдыхает: — Ты будешь со мной встречаться? — голос срывается от нетерпения, словно это самый важный вопрос в его жизни. — Только попробуй ответить нет… — А ты поцелуешь меня ещё раз? — Конечно, — в ответ звучит уверенное обещание, — но сначала я скажу тебе, насколько сильно люблю тебя. Хотя лучше покажу… Сынмин бросается на Хёнджина, обвивая шею руками, впиваясь пальцами в мягкую ткань кофты блондина: — Что-о-о?! — смеётся он, задыхаясь от счастья. — Хёнджин любит Сынмина? Не верю... — Господи, ты неисправим... — Хван улыбается, и его рука скользит по бедру Сынмина, пальцы касаются кожи через тонкую ткань, слегка грубо, словно проверяя границы. — Ким Сынмин, ты однажды договоришься, — бормочет сквозь смех и шлёпает его по бедру, будто за шалость. И когда их губы вновь встречаются, это не просто поцелуй — это жар, что расплавляет мысли и заставляет дрожать всё тело. Сынмин чувствует вкус Хёнджина и слышит, как тот томно вздыхает... Они растворяются в этой страсти. *** — Это… это Сынмин смеётся? — Ага, — лениво отвечает Джисон. — Эффект Хёнджина, не иначе. — Нет, это всё я... — Минхо прикладывает руку к сердцу. — Я создал настоящего мужчину! Я наставлял его, как мастер кунг-фу чувств. — Напомню, ты делал это не из великодушия. Ты просто хотел выиграть спор, что Сынмин признается первым, а не Хёнджин. — И я был прав! — В твоих мечтах. Из кухни доносится звон посуды и резкий голос Кима: — Хёнджин, ты, конечно, милый, но руки из жопы! — Это ты выебывался, что умеешь выпекать, — отбивается Хван. — Так что не ори на меня! — Я не ору, я спасаю нас от пищевого отравления, тупица! Минхо уставился на Джисона, глаза блестят от предвкушения: — Через сколько, думаешь, начнут ссориться как настоящая пара? — Даю три дня. Максимум — неделю. — А кто первый расплачется? — Конечно, Хёнджин. — Боже... — Минхо захлёбывается от восторга, обнимая подушку. — А как думаешь, кто сверху? Джисон хитро смотрит на него, потом наклоняется, обнимает за плечи и, лукаво усмехаясь, шепчет в ухо: — Думаю, у них как у нас… Минхо шмыгает, но пытается сохранить серьёзное выражение лица, начиная провокацию: — А я уверен, что Сынмин! — Спорим? — Снова хочешь проиграть? Дверь кухни открывается, и Сынмин появляется в проёме с мукой на щеке. В руках у него тарелка с чем-то подозрительно похожим на подгоревшие печенья. — Кто сверху, говорите?.. — негромко, но совершенно чётко произносит Ким. — Это… — Джисон лихорадочно ищет оправдание, — мы говорили о вашем росте... кто смотрит сверху! — Ну, раз вы такие эксперты, — Сынмин ставит тарелку на столик перед ними, — то лучше оцените старания Хёнджина... — Что это? — кривится Джисон, смотря на тарелку с отвращением. — Думаю, Минхо это обязательно попробует. — Ни за что, — протестует Ли. — Сам пробуй. Сынмин закатывает глаза, но уголки его губ заметно поднимаются. — Так ты сверху? — не удерживается Минхо, наклоняясь вперёд с блестящими глазами. — Да? — А что, если да? — Сынмин смотрит на него пристально. — Тогда… — Минхо делает пафосную паузу, — я торжественно объявляю свою очередную победу. Сынмин склоняется к нему и грубо тычет в лоб пальцем: — Ты ужасен, Ли Минхо... Лечись! Он разворачивается и идёт обратно на кухню, прихватив с собой тарелку. Но, уже в дверях, бросает через плечо: — И ты не прав. Выиграл в этот раз Джисон. *** Участников группы пригласили на канал Buzzfeed Celeb для лёгкого интервью. Казалось бы, ничего особенного, всего лишь очередная съёмка, но как всегда не обошлось без «милых» неожиданностей. Хёнджин, как это с ним часто бывает, снова не успевает занять своё заветное место рядом с тем, к кому сердце тянется особенно сильно. Но прежде чем он успевает опомниться, Ким Сынмин оказывается быстрее, проворнее и, надо признать, дерзко решительнее. С наглой ухмылкой он буквально выталкивает лидера группы на соседний стул и усаживается на край второго ряда, аккурат над Хёнджином. Тонкие колени намеренно упираются в чужую спину. Хван не может сдержать радостного писка. Он счастлив. Всё хорошо, все на своих местах, и когда Сынмин так близко, когда их молчаливое притяжение ощущается буквально кожей, что ещё остаётся, кроме как наслаждаться этим моментом? Они уже полгода вместе, Хёнджин не верит своему счастью... Интервью начинается непринуждённо. Вопросы идут один за другим: от любимых хобби до самых странных вкусовых предпочтений. Все участники включаются в беседу. Амосфера лёгкая, весёлая, идеальная для стэй, жаждущих ещё одной капли закулисной магии. Но внезапно… Хёнджин решает добавить немного перца в эту сладкую беседу. Может, это импульс? А может маленькая шалость в ответ на прежнюю проделку Сынмина. Ведь всё-таки, как говорится, месть — это блюдо, которое подаётся холодным… И вот, в самый пикантный момент, Хёнджин с демонстративной уверенностью, громко, на всю студию выкрикивает: — Сынмин любит Банчана-а-а! Бан Чан, сидящий рядом с Кимом, сначала теряется, но быстро подхватывает общий смех. Но Ким Сынмин остаётся неподвижен, словно сделан из мрамора. Ни мускул не дрогнул на его лице, он лишь бросает красноречивый взгляд в сторону Хёнджина. И с особой подчеркнутой нежностью пихает Хёнджина в спину коленом — сильнее, чем раньше. Весьма многозначительно намекая, что тому не поздоровится. Хёнджин вдруг перестаёт смеяться. Он осознаёт, что, возможно… чуть-чуть перегнул палку. Может быть, не стоило так подшучивать над Сынмином? Интервью плавно движется дальше, участники смеются, вспоминают забавные моменты. Камеры фиксируют каждый их взгляд, каждый смешок, всё это впоследствии станет частью нарезок, мемов, фанатских эдитов. Но для Хёнджина весь этот шум сливается в фон, будто он находится внутри стеклянного купола, а реальный мир где-то по ту сторону. Потому что он чувствует на себе взгляд, пронизывающий до костей. Лёгкий поворот головы, и их глаза встречаются. Сынмин улыбается... Слишком широко, чтобы быть безобидным. В этой улыбке явная угроза. Хёнджин машинально выпрямляется, пытается сосредоточиться на теме, которую обсуждают другие. Но у него совсем не выходит... После интервью они покидают студию под светом софитов и вспышек камер.Улыбки, поклон, фан-сервисы. Всё как обычно. Хёнджин почти успокаивается. Может, ему это показалось? Может, Сынмин уже всё забыл? Или хотя бы отложил месть до завтра?.. Но не успевают они дойти до гримёрки, как Хёнджин чувствует, как его грубо берут за локоть. — Пойдём, поговорим, — говорит Сынмин ровным тоном, ни капли злости... Только тёплая рука по-прежнему крепко сомкнутая на запястье Хёнджина. — Это из-за… — начинает Хван, но договорить не решается, встретившись взглядом, он мгновенно замолкает. Сынмин смотрит без улыбки, в глазах нет мягкости, к которой привык Хёнджин. Нет привычной сдержанности. Только дерзкая, хищная решимость, пронзающая насквозь. Что-то в этом взгляде… есть. И это возбуждает. Гримёрка пуста. Сынмин молча захлопывает дверь за ними и оборачивается. — Что ты там сказал? — это голос хищника, который забавляется с добычей. — Я люблю Банчана? — Сынмин-и… ну, это же была просто шутка, — Хёнджин поднимает руки, сдаваясь. — Господи, я просто сказал, что ты… типа… любишь Банчана. Немного. Как… старшего брата, по группе, ну… — А тебя... — перебивает Сынмин, делая шаг вперёд, — я люблю не как брата? Он произносит это с наслаждением, выговаривая каждое слово, будто смакуя эффект. И он знает, эффект есть. Хёнджин растерян и разгорячён... Он хочет ответить, но Сынмин не ждёт и толкает Хёнджина к стене, прижимаясь к нему. Колено упирается прям между ног Хвана, член отзывается мгновенно. — Ты слишком много шутишь, — жарко шепчет Сынмин, касаясь губами его уха. — Подумаешь над своей фразой, посмотрим, насколько тебя хватит... — Что ты делаешь… — сипло выдыхает Хёнджин, шипя из-за собственного органа, который уже жёстко упирается в ширинку. — Как… как мне теперь выйти отсюда?! Сынмин отстраняется и опускает взгляд на возбуждение Хёнджина, которое невозможно не заметить. Он дразняще касается пряжки ремня, не расстёгивает, просто пальцем ведёт по металлу, и прикусывает нижнюю губу Хвана, зализывая след. — Уже не смешно? — он соблазнительно скалится и начинает массировать член поверх ткани. Но как только слышит громкий стон, тут же убирает руку и выходит из помещения, будто ничего не произошло. Хёнджин остаётся один, оглушённый смесью похоти, восторга и возбуждения, что требует внимания. Он громко вздыхает... Сынмин обязательно ответит за это.