Бездна

Привычный запах табака отныне чужд для меня, но я, опасаясь, приглашаю его в объятия. Обоюдно соглашаюсь с тобой, ведь к утру мне снова станет бесконечно хорошо. Должно отпустить. Боль. Сотни и тысячи раз высвобождаю себя из пепла, словно я — потерянный в хмельном дурмане мальчишка, а душа моя — огненный феникс. И от этого не легче. Я, как ты можешь наблюдать, ещё и пьян. Пустота. Пускаю на свободу мысли, которые, привычно для меня, проносятся раскатами грома над моей потерянной сознательностью. Они такие хрупкие, что я иной раз сотрясаюсь всем своим естеством и каждый из освобождённых шансов рассчитываю, что этот последний, а после — всеобъемляющая пустота. Скажи, нормально ли то, что звучание грома над головой — это проказы чертей на небесах? Неужели я им понятен? Покой. Я — гребаный литромантик. И меня снова выворачивает от самого себя. Поэтому я, пребывая в агонии, готов купиться на сладкую расправу, и лишь в такие моменты где-то на периферии сознания слышу душераздирающий крик. Немного позже — тёмная материя, недосягаемая и непозволительно далёкая от моего нынешнего принятия себя. Страх. Слёзы, слёзы, слёзы. Ведь кричали, что они не плачут, а я уже готов задохнуться, но даже в этом бреду буду шептать то, единственное и необыкновенно чувственное, и ты согласишься, ведь как прекрасно изобилие чувств, когда я осознаю, что воздух между нами общий. И после всего не хочу глаголить об истине. Я обращаюсь к тебе, как сошедший с тормозов и блуждающий в хмельном бреду, но ты всё равно слышишь и крепко сжимаешь меня в своих родных объятиях. Разве заслуженно? Разве я не всё упустил? Разве не оклеветал родные-чужие губы, целуя того, другого, о котором ты просил больше не вспоминать? Подскажи мне, что я всё ещё виновен. Не травмируй голосовые связки, крича об обратном. Моё сердце чувствует неопределённость. И так каждый день, пока за дверью слышится крик вернувшего мне душу Хосока. Помнишь его? Я уверен, ты хранишь в памяти тех, с кем приходилось по случайности завести знакомство. Однажды ты выразился, как будто я должен был понять, что падшие находят ангелов, а они, в свою очередь, оберегают их на пути к новому миру. Смешно, но никакой ты не ангел, ведь вознесение твоё им чуждо. Они тебя не слышат и не понимают. Ты их выше. Я снова погрузился в себя. Несчастные попытки, чтобы преодолеть расстояние между моей спальной комнатой и коридором, ведущим к входной двери, где наш неугомонный друг совершает манипуляции с дверным звонком, заканчиваются весьма успешно. Поднимаюсь медленно, как черепаха, у которой сомневающийся огонёк внутри, и она уже было подумала вернуться к исходной точке. Я остался с ней солидарен, но ещё немного и из-за звона в квартире мой слащавый внутривенный яд разольется по сосудам со стремительно высокой скоростью, а там не далеко и до какой-нибудь патологии. Неважно. Я открыл ему дверь. Хосок странный человек. Наверное, — не суди за прямолинейность, — понапрасну тратит свою молодость, просиживая со мной днями напролёт, когда наконец появляется минута свободного времени. Я рад и чрезмерно благодарен ему за то, что он остаётся рядом, несмотря на реальность, которую ему удаётся застать. И вчера, и сегодня и завтра. — Пиздец у тебя видок, — усмехается Чон, мать его, Хосок, переступая порог моего бомбоубежища. Даже не знаю, с чего стоит начать. Зачем я открыл ему дверь? — Праздновал… Кажется, сейчас мои глаза выкатились из орбит и вкатились обратно, потому что мой голос — это завывания кашалота, когда в его многогранной жизни наступает брачный период. Такое случается? — Садись напротив меня, будем разговаривать, — серьёзно произносит друг, размещаясь на диване, где сдержанно убрано в отличии от обстановки в квартире, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. Я плетусь в его сторону, находя сотни и тысячи глупых алиби о том, что вчера тусовался в квартире и не покидал её с шести вечера. Или покидал. Поверхностно в подсознании всплывает образ ночного клуба, но об этом никто не узнает. — Был на работе, в магазине и дома, — оправдываюсь, задумчиво хмуря брови. — Прямая речь о доблести рыцаря, — кивает Хосок. — Я по другому поводу. Объяснение того, где ты вчера проводил время, лишний трёп. Я пускаю смешок, становясь мрачнее тучи в ту же секунду. Воспоминания делают меня уязвимым. Я увлекался до такой степени, что забывал место проживания, всех родственников, свои инициалы, сколько мне лет и по какой причине я, собственно, начал пить, но никогда, в каком бы бреду я не был, мне не удалось отпустить мысли о нём. Удивительно, я ведь даже не вспоминал о тех, кто за меня действительно переживает, а подъезд, который находится на другом конце города, номер квартиры и этаж, на котором он живёт, — не осмелился. Пытался забыть и отпустить тоже пытался, но, как показала практика, чуть не лишился жизни. Без него неправильно, словно я оступился и канул в небытие. Водоворот событий покорно предпочёл подарить мне другую судьбу, которая позволит мне… двигаться дальше? Только я остановился ещё в тот момент, когда предательски оставил его в прошлом, кричал, как умалишенный, что будущее рядом со мной — адские мучения. Остановился и пустил корни к ядру земли, мечтая разложиться. — Я нашёл их в вашем дачном домике, — говорит Хосок, вырывая меня из надоедливых мыслей, а я, сошедший с тормозов, медленно поднимаю на него затуманенный алкоголем взгляд и молюсь. — Гравировка, правда, немного потеряла былую яркость, но, думаю, не это главное. Не главное. Друг верно подметил. Только вот сейчас мысли не на своём месте, а где-то странствуют и оплакивают утрату былого спокойствия. Я, как глупец, пошёл у них на поводу, позволяя вспомнить, что я — Ким Тэхён. Не блуждающий, эмоционально нестабильный странник, а живой, настоящий, умеющий чувствовать человек. Как он говорил — уникум. И я невольно представлял, какого это — быть единственным в своём роде. Каждый раз перечил, называл себя губителем чужих судеб, когда его встретил. Только однажды осознав, как сильно оплошался. — Может, стоит избавиться от прошлого, — сдержанно произносит Хосок, наблюдая за моей реакцией, которая прослеживается, как по щелчку пальцев — у меня, почему-то, начали дрожать губы, и глаза наполнились влажной пеленой. Он заметил. — Тэхён, уже прошло достаточно времени. Подумай, ладно? То, что ты хранишь память о человеке, отличный показатель твоей уязвимости. Я киваю, киваю, киваю. Соглашаюсь с каждым его словом, но, как бы сказал тот, за кого я молюсь, принятие навязанного мнения — признак отказа от своей идеи. Банально и глупо. Так, чтобы я не волновался о смысловой нагрузке. И какая из них моя идея? Я не уверен, но, отчаявшись, предпочёл бы одну — вернуть то, что безжалостно потерял. — Хосок, — звучит слишком жалко, — не стоит этим злоупотреблять. Всё останется так, как шесть лет назад. — Вот именно! — восклицает друг, жестикулируя руками. — Ким Тэхён, прошло шесть лет, а ты до сих пор скитающийся из угла в угол мальчишка! Шесть лет на то, чтобы осознать, что первый, кто изменил — ты! Войди в моё сердце, позволь ему исполнить реквием за упокой невинной души, томящейся в наших жилах. Оставь надежду, позволь ей превалировать над моим естеством так, чтобы я ощущал себя, как во сне, где ты — моё благословение. Ведь я даже не поэт, но тот, кто готов посвящать тебе художественные произведения. Музыкант, кричащий о своей любви, написанной в нотных тетрадях, где после каждой фразы — реприза. Я готов повторяться и совершенствоваться. Чего ради? Я — ренегат с больной душой. Ты бы простил, будь я немного искренен? Потому что мне все ещё никак. Хосок прав, годы идут, а я остаюсь на пустой улице, словно прокаженный, и смотрю в пустоту, осознавая, что у меня нет других. Я, видимо, в прошлой жизни сломал систему. — Оставь меня, Хо, — прошу, надеясь, что меня услышат и правильно поймут. — Всё в порядке. — Угу, — он скептически щурится, пытаясь найти подвох, но все же принимает мою устойчивую позицию и медленно сползает с дивана, наблюдая творческий беспредел. — Наведи порядок, — закатывает глаза Чон. — Понял, принял, записал. И на этом, пожалуй, всё. Чон Хосок, отчаявшись, протягивает мне руку, пожимая на прощание, а я желаю ему не умереть от напряжения в тот момент, когда он покинет мою квартиру. Слишком печется обо мне. — «Отлично», — прокручиваю в голове. — Так и должно быть, — озвучиваю в слух и провожу взглядом по оставленной мной вакханалии, замечая пачку сигарет. Я всё тот же, как и прежде. Оттачиваю навыки, балуясь игрой на музыкальных инструментах. Единственное — они мне чужды. Теперь. И это, пожалуй, — самый главный пункт. Размышляю о машине, раскатывая на чужой. Знаешь, беру, пока дают. И да, меня это не гложет. Моя — слишком твоя. Если ты способен спросить, почему не продал? Я отвечу, что критично много в ней того тебя. После этих слов ты смиренно проглотишь свои домыслы на мой счёт, развернёшься на 180 градусов и исчезнешь из моей головы-жизни. Коллекционирую кассеты. Их, ты не поверишь, уйма. С недавних пор я старательно воспитываю в себе чувство меры, но на деле, если присмотреться и обойти со всех сторон, трачу время с̶ ̶п̶о̶л̶ь̶з̶о̶й̶ в пустую. Сегодня Хосок привёз эти самые искры памяти в мою обитель. Верю, что происходящее — дурной сон, а я в нём — странник, блуждающий в пьяном бреду. Как прежде, точнее на данный момент, останавливаюсь на одной кассете и непозволительно долго остаюсь с ней один на один. Слыша в голове, что я умалишенный, потому что нормальные люди выбрасывают ненужное и не наблюдаются на одном месте, ожидая оглашения гребаного вердикта. И больше во мне ничего нет. Ничего того, что тебе стоит заметить и понять. Только ты, ты и ты. Искры памяти, принадлежащие тебе и только. И как было бездумно тянуться руками к одной из них, немыми губами читая давно заученные слова: «Тем, кто верен себе». Нам. Тебе и мне вместе. Я повторяю, словно репетируя и смакуя на вкус давно забытое, пока сердечный ритм не становится пунктирным, а глаза не начинают щипать. Всё для твоей-моей гордости. Крича на весь чёрно-белый мир об истине. Сегодняшний день. И твой голос. Поехали.