Бездна

Уже четвёртые сутки забытое Богом место приветствует холодный мартовский ветер. Мне такая обстановка пришлась не по нраву — смирился. В голове аналогичные вспышки ураганного ветра, поэтому мне холодно до душевной дрожи. Ты бы сказал, что я испытал фриссон, а я бы не удержался и пробил себе ладонью лоб, потому что колотит меня ощутимо, как наркомана в период ломки, и я сдерживаюсь, чтобы не принять упущенную дозу. Плотно сжимаю глаза, — ты говорил помогает, — отсчитываю секунду за секундой и выдыхаю. Затем, признав себя рационалистом, я осмелился догадаться, что был рождён с великой идеей на устах — делить свою жизнь с одиночеством. Четыре дня и три ночи я стоически держал свою осмелившуюся сознательность, считая себя героем или отважным рыцарем, прибывшим из тех самых сказок, о которых я неоднократно рассказывал. Держал и держался до тех пор, пока мой чуткий покой не нарушил посторонний звук. Я было уже начал считать себя безумным: вспомнил о домашних животных, которых здесь, в забытом месте, не было никогда; задумался о соседях, убеждая себя, что они достаточно уравновешенные взрослые люди, которым такое поведение несвойственно. Замечательный следует вывод: одиночество сулит мне сумасшествием. Пусть будет так. Через несколько фантомных секунд я снова погружаюсь в утопию своей-твоей нравственности, вспоминая давно заученные слова, что я — никчёмный циник. Хосок сказал, что видел тебя в нашем Богом забытом месте, где я сейчас наблюдаюсь. Знаешь, я сижу, прислоняясь головой к холодной стене, закрываю глаза и надеюсь увидеть тебя, когда их открою. Мне двадцать пять лет, а я вверяю себе, что ты где-то рядом. Нет, нет. Ты определённо рядом, иначе отчего там, в районе грудной клетки, бушует океан? После интерес берет своё, и я задумываюсь о последствиях долгих лет. Помню, ты рассказывал, что хочешь дочь, и если бы ситуация к себе располагала, ты бы обязательно посетил дом малютки и позволил крохе расти в нашей любящей семье. И вот я думал об этом чудном и новом слове — семья… Мы были обязаны создать свою. Знаешь, окутывая друг друга счастьем и любовью, — у нас определённо получилось бы. Я разрушил эту реальность, создав новую — без тебя. Эта квартира не изменилась. Точнее я не позволил внести изменения в систему, которую творчески разрушил. Последние несколько месяцев я бываю здесь настолько часто, что в один из дней американка Эшли зашла к нам в гости, расспрашивая о тебе, мне и нашем будущем. Я принял решение обо всём ей рассказать. Она распознала мою вину, советуя извиниться перед тобой, и я вспомнил, как шесть лет назад стоял перед твоей дверью на коленях и просил, просил, просил. И сейчас прошу. Самое главное, конечно, — наша комната, где я и ты самостоятельно оформили стены, рисуя на них наши бесконечные инициалы. Она отравляет мои внутренности. Ким Тэхён, Ким Тэхён, Ким Тэхён… Как в бреду, повторяя самое страшное, что непозволительно чувствовать, когда твоё имя становится реальным, когда бездыханное место кричит мне бежать и не возвращаться. Ким Тэхён + Чон Чонгук = будущее. Пора забыться. Потеряться, следуя за твоей тенью, как за путеводной звездой. Умереть, позволив яду проникнуть в кровавые нити, парализуя и успокаивая навсегда. Но ты ведь научил меня отваге, благодаря которой я тебя бесконечно. Пусть молят все, но я ведь не предатель. Предавший, но не заключённый во лжи. Я тот, кто просит себя твоими словами. Тот, кто бредит с молитвой на устах — Ким Тэхён. Боже, как же я в тебя влюблён.

***

Я открыл глаза в тот момент, когда по квартире лениво, словно и не было, пробежался чужой смех. Не родной вовсе. Глубокий, чуткий, пробирающий до костей головного мозга, но не достающий до сердца. Отрешенный, картинно-наигранный, по праву твой смех. Горло сдавило, и я, кажется, начал задыхаться, потому глотал воздух, как сумасшедший, неприлично громко и с несвойственной жадностью до тех пор, пока в поле моего объектива не появился светлый творец мира моих грёз. Я задыхался, задыхался, задыхался. Пока твои-мои глаза прямо в душу, пока где-то за твоим обликом стоял молодой парень, измеряя меня оценивающим взглядом, а после, словно призванный к премии гений, этот человек узнал во мне того, чьё имя ты в бреду шептал. Того, чьи руки держали тебя над пропастью и позволили кануть в бездну. Пока я стоял и любил твои непривычно фальшивые глаза, восхищаясь моей к тебе бесконечностью. Я был готов раскрыть глаза и проснуться, избавиться от тебя на нескончаемый день, а потом, вернувшись в блаженный мир, снова утопать в чужих глазах. И спустя, кажется, минуты три я понимающе поприветствовал реальность и отключился, по-моему. Ким Сокджин смотрел на меня, не отрываясь, как на прокаженного, а я восхищался ещё много-много раз, пока ты не начал умолять меня мысленно отступить. Я не слушал. Любовно-забыточно глядел, вспоминая твой образ вызванный наркотическими веществами, и сравнивал тебя, который жил в утопии, и тебя, который был рядом. Тебя, который делил со мной одну жизнь на двоих, и тебя, который боролся с желанием броситься на меня с кулаками. Я бы поддался, Тэхён. Позволил бить, и выплескиваться накопившимся чувствам, которые отравляют тебя. Я бы стерпел, ведь ты научил меня отваге, дарованной небесным светилом. Но ты предпочёл бороться с собой. — Тэхён, ты абсолютно слеп, если не видишь перед собой постороннего человека, — серьёзно произнес старший брат моего малыша, сдерживая порывы резкости. Может, он мечтал выпустить пар, разорвав меня в клочья. — Зайдём в другой день. Ким Сокджин стоял позади моего малыша, намереваясь сорваться, чтобы схватить его за руку, выводя из квартиры. Подъезда. Головы-жизни. Я смотрел, смотрел, смотрел. Сокджин отличный брат. Он по сей день любит и оберегает Тэхёна, как зеницу ока. В добрые времена трясся над ним, пока тот бездумно держал в приоритете меня, пока сбегал из семьи, пробуя вкус взрослой жизни, пока связывал свою душу со мной крепкими узами, предпочтительно отвечая каждому: — «Да, я по Чон Чонгуку!». Тот ведь никогда никого не слушал, потому что подобного не испытывал ни разу. Вот я и не сдержался и подарил ему всего лишь один миг рядом со мной. — Ким Тэхён! — воскликнул старший, прерывая нашу смертельную игру и вгрызаясь в меня убийственным взглядом. Я испугался. Страшно признать, но моё сердце едва не ушло в пятки, крича об ошибке — я не должен здесь находиться. Испугался посмотреть ему в глаза, отражающие истину. Испугался увидеть в них осуждение, сродни несвойственное Ким Сокджину. Испугался слов, несущих оправдание. — Здравствуй, Тэхён, — спокойной произнес я, находясь на грани нервного смеха. Ведь как нелепо вышло — ещё утром я бредил тем, чтобы моя любовь оказалась рядом. — Чонгук, — отстраненно произнес Сокджин, — не сегодня. Я понимающе кивнул, желая отделаться от надоедливого чувства. «Ему, может, неприятно находиться рядом с тобой. Он, может, ещё не до конца принял разрыв больных отношений», — кричала спазмично моя сломанная сознательность. Я молюсь, надеясь, что ты в состоянии меня усмирить и сказать, что я снова попал в цель, снова оказался прав. Давай же, разбуди меня от этой нелепой бессмыслицы и скажи, что все в порядке. Шумно перевернись на левый бок, — в книге пишут, что именно на левом боку нужно отправляться в царство Морфея, — и я опять начну ворчать и язвить, что ты мешаешь мне видеть добрые сны. Обними меня крепко-крепко, улыбаясь так искренне, нежно, потому что любишь до крайностей. Расскажи, как с позднего вечера задумал приготовить отменный завтрак, но забыл об отсутствии нужных ингредиентов и сделал изумительный омлет. Поцелуй меня раз, второй, недовольно бурча под нос, что я сплю, как медведь, до самого обеда. Послушай глупое оправдание в мою пользу, что мохнатые создания вообще пребывают в спячке всю зиму. Шторы не забудь, впуская надоедливый солнечный свет, и одеяло стянуть, заметно выигрывая. Я поднимусь, высказывая своё недовольство и небрежно хватая изящные кисти рук, закину тебя к себе на бедра, забирая лакомый кусочек в виде сладких поцелуев. Ты будешь возмущаться краснея до самых ушей, и ни за что меня не оставишь. Ни-ко-гда. Клянусь, я слышал усмешку своей проснувшейся совести, которая объяснила мне, глупцу, о потребности очнуться. Очнулся. Странная она, Тэхён, проштрафилась на целую жизнь и строит козни — возмущения. Меня просто тянет ко дну. Помнишь, прошлой жизнью я и ты задумали кругосветное путешествие? По приезде ты сразу же предложил спуститься к морю, а я согласился, выдвигая условие, что мы прокатимся на огромном банане. Ты ещё удивился, как ребёнок, над его габаритами, и я запечатлел тебя в памяти телефона, падая в воду. Нескончаемые волны сыграли со мной злую шутку, забирая меня, постороннего, в морские глубины. Ты ужаснулся тогда, прыгнул с резинового гиганта в воду, сделавшись спасателем, и мы вместе пошли ко дну. Жуткая история, однако, с романтичным, — как ты выразился, — концом. Тэхён, меня унесли бесконечные волны в ту ночь. Ты ошибся. Чонгука давно нет в живых. Я, Тэхён, попался в сети морского дьявола, и он казался мне настолько реальным, что я перестал бороться. И оказался на самом дне, где нет надежды на спасение. Затем разум решает меня уничтожить, встречая любимых призраков упущенного счастья. Они, бесцветные тени, умоляют меня ступить к тебе, прижать к грудной клетке так сильно, чтобы у тебя появилась мечта ощутить, как оно бьётся в агонии, раскрыть истину о глубоком чувстве, понимая, как я несуществующе продолжаю существовать. Я ведь глупец, Тэхён. Смотрю в твои глаза, вровень тем небесным светилам, и рассыпаюсь на крупицы пороха, чтобы скорее тебя покинуть. Я ведь глупец, Тэхён. Наблюдаю, как Ким Сокджин мельтешит руками перед моим лицом, повествуя о несчастной судьбе, наверное. Я, честно признаться, не слушаю его вообще. Я ведь глупец, Тэхён. Ощущаю, как тело охватывает фриссон, только колотит меня так, словно я безнадёжный наркоман. Точнее обуздать меня велено лишь твоим дьяволам-ангелам. Ведь они задолго до твоего рождения были моей составляющей. Я ведь глупец, Тэхён. Растворяюсь в потоке мысленных галлюцинаций и чувствую мокрые слезы. Я, кажется, узнаю того тебя, ушедшего вслед за музой. Вслед за самим собой. Мне отчего-то тошно. Смотрю, люблю, смотрю, люблю, смотрю. В моей голове рондо, повествующее о глубоком чувстве, которое обозначено твоим именем. Я, кажется, никогда подобного не ощущал. Смотрю, пока ты сдерживаешь истинные эмоции, пока терпишь меня рядом, пока борешься с желанием броситься в омут с головой, пока боишься встретиться с пустыми глазами напротив, пока разочарованно выпускаешь из лёгких воздух. Ну какое безрассудство, Тэхён! Остановись, подумай и… вернись ко мне… Люблю, пока ты, осмелившись, робко встречаешься со мной взглядом, пока изучаешь мои старые-новые черты лица, пока скользишь с головы до пят, пока просишь у Сокджина пять минут. Пять минут. Я слышал вечность, отрицая даже секунды. Ты — вечность, убаюкивающая пространственно-временной континуум. Моя вера во спасение. Я обречён кричать вслед твоим убитым горем ангелам, которые отчаянно изрекают и требуют бежать. Пусть со мной разберутся дьяволы. Они, правда, не поймут и скинут меня в заранее подготовленный огненный котёл, нарекая лжецом и убийцей собственной любви. Твоей ко мне любви. Но ты ведь нашёл во мне бесконечность. — Ты… — все ещё не веря, произносит мой малыш, опуская безнадёжно руки, до сих пор считая себя свихнувшимся дураком, который дожил до того момента, когда в адекватном состоянии обречён жить в мире иллюзий. — «Я раскрошился метафорично», — буднично произносишь ты, с силой отдирая свой больной взгляд от моих глаз — куда угодно, но не в прожженные табачным дымом глаза. Мне знакома способность не дышать, пока я ловко разбиваюсь о призраков из прошлой жизни. Бесцветная родня настолько безжалостна ко мне, что я снова начинаю задыхаться. Ведь это больно — собирать разбитое сердце. Я разучился говорить об истине, Тэхён. — С какой целью здесь? — успокоившись, интересуешься ты, привычно скрещивая руки в замок. Изучая, изучая, изучая. — Атмосфера, — было произнес я, пока не заметил твои изящные кисти рук, тянущиеся к карману на потёртых джинсах, извлекая оттуда компактную пачку сигарет. — Антураж, да, — соглашаешься ты, бегло оглядываясь на мой мрачный силуэт, возвращаясь к привычному делу. — Ты не ответил на поставленный вопрос. — То же, что и ты, — обременяю себя секундами молчания, наблюдая за реакцией моего малыша. — Сойдёт? Он, не оборачиваясь, пожимает плечами, предоставляя возможность усомниться в том, что его не особо интересует ситуация, в которой мы оказались спустя долгих шесть лет с момента последней встречи. А я и не пытаюсь объясниться, почему нахожусь сейчас здесь, рядом с человеком, чья жизнь для меня — самое главное. Потому он по сей день живёт в чужеродном мире, окутывая себя моментами прошлой жизни. Не помнит, наверное, как однажды я его предал. Не помнит, как я оступился, отдавая его жизнь в тёмные руки. Я смотрел на него, пока он нервно заглушал свою боль четвёртой по счету сигаретой. Смотрел, пока где-то меж рёбер вскипали забытые раны. Смотрел, не зная, что творится в его голове, и почему он так сильно сжимает край подоконника. Не зная, что по щекам его бегут одинокие слёзы горечи, что они в этот самый момент отравляют его светлую душу. Момент, когда мы будем вынуждены оставить прежнюю жизнь.

***

Скольких усилий мне стоило покинуть твой ошибочный мир — я разгромил свое естество на две равные части. Цепями утягивая себя прочь, покидая родные-чужие фантомы прошлой жизни, совсем ещё невинной и крошечной. Каждое слово — чушь. Каждая фраза — ложь. Я совсем не живой сейчас, видишь? Ступаю стертой стопой на прогнившую во лжи и вере во спасение землю и погибаю. Я уже погиб. Мне бы избавиться от тебя навсегда и забыться, но ты прочно и остервенело во мне. Ты повсюду: мозг, сердце — твоё любимое. Иду, приложив руку к месту, где бушует океан, и считаю себя свихнувшимся дураком, который продолжает жить чужими мечтами глупого мальчика. Жаль, что душа его — свет, а сердце — тьма. Он, неугомонный жилец моей души, позволяет себе распускать беспокойные мысли о несуществующих временах, когда я и ты создали островок нашего общего счастья. Мне бы захлебнуться в тебе, прижать к разбушевавшемуся океану и слышать твою веру в нашу смертельную любовь. Помнишь, я говорил тебе: — «В мире, где сторонники несут ответственность за мою жизнь, преобладает особенность — слушать биение твоего сердца». Потому я давно уже мёртв. Меня не стало в тот момент, когда я, вдоволь наглотавшись воды, начал тонуть, и ты, испугавшись, уберег своё ранимое сердце. Я перестал его чувствовать, слышать и утонул.