Наш маленький секрет. 6 лет спустя

Загородный дом, купленный буквально в прошлом году мамой, решившей продать квартиру и перебраться за черту городского шума, встречает яркими праздничными огоньками. Украшенный различной мишурой двор мерцает в такт биению моего застрявшего в глотке сердца. Морозный воздух неприятно пробирается под длинное пальто, просачивается сквозь тонкие чулки, и кожа немеет от холода. На высокой шпильке стоять скользко, потому я цепляюсь за руку Вадима и бессовестно на нём висну. — Нервничаешь? — спрашивает, как только я коротко стучу в украшенное оконное стекло. Дверь с комичной шторкой перед носом и рождественским венком вызывает внутри неконтролируемую дрожь. Потому что помимо мамы… может открыть он. Хоть я и очень надеюсь, что сегодня Марк ровно так же, как и всегда в последнее время, откажется посетить семейный вечер. Точно так же, как он поступил с моим приглашением на свадьбу три года назад. — Немного, — честно признаюсь мужу с лёгкой улыбкой и получаю ободряющий короткий поцелуй. Давай, милая, ты не зря прилично потратилась на психолога, чтобы разгрести завал в собственной голове. Даже если сейчас на пороге будет стоять Марк, ты улыбнёшься и сделаешь вид, что он для тебя всего лишь старший брат, который давно упорхнул из родительского дома и устраивает свою личную жизнь. Без тебя. Только когда перед носом распахивается дверь, дыхнув потоком тёплого ароматного воздуха, перед глазами оказывается… не он. Отчего ненасытным монстром впивается во внутренности разочарование. И следом прокатывается облегчение. Вероятно, не в последний раз за вечер, но всё же лучше позже, чем раньше. В данном конкретном случае так точно. Потому что шесть лет слишком много, чтобы стать просто маленьким промежутком, который будет легко перечеркнуть. Потому что обида теплится и растёт, потому что я многое сделала, чтобы забыть, переступить и пойти, гордо задрав нос… дальше. Потому что пережила кучу свалившегося на меня дерьма, придавившего бетонной плитой, словно мелкую букашку. Потому что жить без него было невыносимо. Потому что он был виноват. Он. Только он во всём виноват, а с последствиями столкнулась я. В одиночестве. И чуть не поехала крышей. Спустя полтора месяца после выпускного и той злополучной ночи, которая оставила на душе ожоги, а на теле метки, я случайным образом узнала неожиданную новость. Шокирующую. И не будь необходимость в медицинском обследовании перед поступлением в высшее учебное заведение, то всё затянулось бы, и как вариант привело бы к непоправимому. Потому что убить клетку, которой всего пара недель, в разы легче, чем плод с сердцебиением, живого ребенка… И спасибо тому, что мне было уже восемнадцать, иначе врач был бы обязан сообщить родителям. А мать, какой бы ни была моментами строгой, не позволила бы сделать аборт. И случилась бы катастрофа, потому что, помимо позора, могла бы быть куча, огромная чёртова куча последствий. И мне пришлось смотреть на крупную точку на чёрно-белом мониторе и отвечать дрожащим голосом узисту о том, когда последний раз были критические дни. Мне пришлось соврать, что пила тяжёлые препараты, болела ангиной и сохранять беременность нельзя: ребёнок, скорее всего, родится с отклонениями, как бы ни было печально. Потому что хладнокровно озвучить желание прервать беременность, пусть и на малом сроке… я не смогла. Плод запретной любви аномально грел изнутри, и душа умывалась слезами. Понимание, что та пара оргазмов и ощущение его удовольствия, разливающегося во мне горячим семенем, привели к катастрофе, ввело в глубокую депрессию вместе с убийственным поступком. А после появилась обида и страх. В сумочке лежат противозачаточные вместе с антидепрессантами. Естественно, я не сказала Марку. Не смогла, да и не хотела. Хотя он и без того очень шустро уехал куда-то в Майами. Мать сказала, что нашёл выгодное предложение с предоставленным корпоративным жильём, прекрасной зарплатой и поддержкой друзей. Марк начал жить дальше. Без меня. Вынырнув из мыслей, сняв высокие сапоги и пальто, поправив в коридоре причёску, кинув взгляд на большое настенное зеркало, захожу в огромную комнату смежную с прихожей и улыбаюсь людям, собравшимся за столом, нервно пробежав по толпе глазами и поняв, что и здесь его нет… И становится и легче, и ненормально больнее. Потому что годы идут, а забыть окончательно не выходит. Потому что в профиле его на фейсбуке, где постоянными обновлениями он рассказывает о том, что изменилось в его жизни, я ловлю какие-то крохи. И ведь право имею, никто не прикопается. Он мой брат. И персональная погибель. Грязный, маленький, для кого-то отвратительный, для кого-то незначительный секрет. Но как я уже успела убедиться, перебить послевкусие нашего безумия ничем невозможно, пусть и нашла я себе человека, с которым хорошо и комфортно. Который любит меня, бережёт и заботится, ждёт согласия завести ребёнка, ждёт, когда же мы, наконец, сможем укрепить наши узы. Терпеливый, понимающий и слишком идеальный. И ведь всё хорошо, давно пора бы расслабиться. Но мысли о Марке ежедневно насилуют, и, откровенно говоря, я езжу на все эти пафосные семейные посиделки… только бы… Чёрт. За столом пока что много места, но Вадим присаживается на широкую, сооружённую напротив дивана по другую сторону стола лавку, поближе к мужчинам, а я одна оказываюсь на широком двойном кресле практически в углу, что и хорошо, и не особо. Ведь давно поняла. Одиночество — худшее из возможного, когда не в порядке ни сердце, ни психика. Одиночество грызёт и травмирует. Лишние, свободные от чужого присутствия минуты дают время на то, чтобы снова погружаться в обиду и воспоминания о том, чему больше никогда не быть, а ведь как бы ни брыкалась… я бы хотела. Его. Пусть запретно, пусть осудят, если узнают, пусть уже обожглась однажды и потеряла часть себя и в прямом, и в переносном смысле. Я тоскую. Тоскую, как кошка, раз за разом убеждая себя, что всё ещё впереди, осталось немного и будет в конечном итоге легче, обязано быть. Переболею, перестрадаю и смогу дать заслуженное человеку, который несколько лет служит поддержкой и отличной опорой. И ведь давно говорят, что в отношениях главное слаженный быт и понимание, принятие друг друга и забота, а любовь… любовь со временем настигнет, разовьётся, последует логическим продолжением. Только моя не спешит. Слова привычно слетают с губ, я так много и часто говорила себе о том, что поступаю верно и другого мне не нужно, что невольно начала верить сама. И в теории я не обманываю своими признаниями Вадима. Но. Но на деле, всё, как ни печально, иначе. И либо ожидание чёртовой встречи так мандражит и встряхивает внутренности, что я убеждаю себя в живости давних эмоций и чувств к тому, кого наблюдала долгие годы лишь на замерших снимках и коротких видео. Либо у меня начинающийся приступ паники. Боже, Марк… Только не приезжай, не появляйся, я же почти справилась. Мне всего двадцать четыре, вся жизнь впереди, рядом муж и множество планов. Достаточно двух ошибок: первая — твоя, вторая — мной совершённая намеренно. Мы рассчитались за удовольствие друг друга и болью, и тоской, и жизнью обречённой крохи. Один — один. Счёт равный, и перевеса не нужно. Не появляйся. Умоляю. Не приезжай. Звон часов, звучное «ку-ку» надо мной такое громкое и внезапно врывающееся в голову, что я от неожиданности дёргаюсь и цепляюсь чулком за деревянную ножку стола. Тонкая змеистая дорожка разрезает чёрный полупрозрачный капрон некрасивой уродливой полоской, и настроение портится окончательно. Нервозность смешивается с раздражением. Запасная пара осталась в машине, идти туда по морозу — желания нет, дёргать мужа — тоже. А с голыми ногами, пусть и дома… как-то некомфортно. Но капнуть лаком для ногтей на чулки надо бы, чтобы не расползлось всё ещё больше, потому выбираюсь из-за стола и, поправив подскочившую юбку, иду в сторону ванной на втором этаже. Едва заворачиваю за угол, как врезаюсь в высокую фигуру. Врезаюсь фурой в бетонную стену. Врезаюсь птицей в закрытое окно. Врезаюсь… И поднимаю глаза, потому что запах чертовски знакомый, фантомно насиловавший долгие годы, сейчас забивается в ноздри, и, не будь мне двадцать четыре, я бы застонала в голос от ощущения щекотки, что возникло в груди от любимого аромата. Марк… Замираю. Лёгкие в спазме, дышать не выходит. Руки, подлетевшие, словно два крыла, при столкновении, кривыми ветвями закаменели в странной позе. И твоя ладонь плавит мне кожу через ткань шёлковой блузки, плавит и выжигает огромную чёрную дыру, добираясь до сжавшихся в панике рёбер. Марк… Тёмный свет карих глаз, щетинистый подбородок и этот модный беспорядок на голове. Стильные джинсы, дорогой пиджак и рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, а на шее кулон, который ты всё ещё носишь, а ведь мать подарила когда-то аж в старшей школе. Боже, Марк… Дышать сложно, дышать нереально, меня ведёт, и в голове гулко, туманно и горячо. Я так рада спустя столько лет почувствовать тепло твоего тела настолько фатально близко, напитывать чувствительные к твоему запаху лёгкие… тобой. И вырисовывать обновлённую картинку в голове, пусть потом и буду корить себя в слабости. Но… Марк. — Привет, — тёплая улыбка, лучистый взгляд напротив, мятное дыхание, смешанное с табачным дымом. Какой же ты стал. Господи боже, невероятно. Фото неспособно передать силу магнетической красоты, властной сексуальной ауры и ненормальной харизмы. Фото не передавало и пяти процентов реальности, которая сейчас сносит меня лавинообразно с ног. Сносит и накрывает. — Привет, — радуюсь, что голос не дрожит. Зато дрожит сердце и руки. Ноги непослушные, еле удерживают меня в ровном положении. Потому что то, как ты осматриваешь моё тело, не скрывая, не думая отходить, не считая нужным увеличить дистанцию, потому что так было бы правильно. Не нарушать личные рамки друг друга, не влезать в запретное для обоих пространство. — Малышка, какая же ты стала, — хрипотца, которая почти примагничивает к тебе, отдаётся дрожью по телу. А взгляд скользит лаской. Хищность, что появляется в мужественных заострившихся резких чертах, практически вынуждает подчиниться и буквально раболепно встать на колени. Потому что ты этого хочешь. И я. Хочу. Но рассудок пока ещё частично в порядке. Не в порядке сердце. Оно бьётся загнанно в груди, лупит в бедные рёбра, и дыхание учащается против моей воли. Учащается, и ты это видишь. Марк… Желанный, горячий, как адское пекло, топишь своим сочным, горчащим, словно кофе, тёмным, насыщенным взглядом. Утягиваешь гипнотически в воронку, порабощаешь, влюбляешь, заставляешь вспомнить всё до микроэмоций и захотеть снова быть твоей. И я не понимаю, как справиться с этим притяжением. За секунды осознав, что ничего, чёрт возьми, не изменилось за эти годы. Аномальная связь всё равно осталась. И сила желания, что ударяет по телу, заставляя гореть огнём низ живота, ошарашивает. Потому что ни с кем, кроме тебя, такого не было. Обидно, но правда. А ведь ты просто стоишь рядом и даже не трогаешь. Ни с кем так не сбивало с ног мгновенно накатившее желание — отдать себя без остатка, послав мир к чёрту. А я ведь пыталась стереть твои касания с собственного тела, бросаясь в объятия, утопая в ненужных мне отношениях, в итоге выбрав самый приемлемый вариант и выскочив замуж, словно это посадит на поводок и удержит. Не работает. Не удерживает. Марк… Против этого безумия нет спасения. Лекарства нет. От тебя, внутри давным давно поселившегося неизлечимым вирусом, нет. Нет… Господи, что же ты делаешь? Зачем смотришь так знакомо, тепло и откровенно? Просачиваешься в меня отравляющим газом, просачиваешься, и это так хорошо, что больно, а губы, пусть на них и нюдовая помада, производители которой обещали долгосрочное увлажнение, — пересыхают. Облизываюсь, бездумно и жадно. Облизываюсь, бросив короткий взгляд на твою открытую мощную шею и сверкнувшие глаза, да кривоватую понимающую ухмылку. Облизываюсь, не призывая к действиям, но ты считаешь, видимо, иначе и делаешь маленький шаг навстречу. Практически нос к носу, а я не выдерживаю и выдыхаю судорожно, коротко прикрыв глаза. Отойди. Отойди, пожалуйста. Просто исчезни. Ты призрак, ты выдуман больным подсознанием, ты шутка садистки-любви. Я открою глаза, и тебя больше не будет рядом. А после рвану к машине, сяду за руль сама, пусть и не люблю это делать в последнее время, и укачу, куда глаза глядят, только бы не позволить. Только бы не позволить… — Нет, — чувствуя дыхание у губ. — Нет, Марк, — на грани истерики, дёрнувшись назад и чуть в сторону, столкнувшись боком с углом тумбочки, и в несколько шагов к лестнице. Понимая, что ты можешь пойти за мной, потому спешу. Благо не спотыкаюсь. Понимая, что хочу, чтобы ты остановил, сжал в объятиях, целовал-воровал воздух из лёгких, метил, присваивал, украл и увёз… И за закрытой дверью выдыхаю и смотрю в совершенно потерянное лицо в зеркале, яркие горящие голодные глаза. И не узнаю себя. Хотя давно пора привыкнуть… Я и ты — аномальная чертовщина, проклятие, кем-то на нас сброшенное, чтобы измучить и, вероятно, в итоге убить. Я и ты… пепелище, стихия, катаклизм. И нет ни единого шанса на сопротивление. Ни единого. Ладони под холодную воду и по горячей шее. Медитативные вдохи и выдохи, игнорирование дёрнувшейся ручки, кто бы там ни был, открыть дверь я морально не готова. Столкнуться снова с реальностью я не готова. С тобой так и подавно. Потому что течной сукой хочу тебя, потому что влажно и требовательно пульсирует низ живота. Сладко тянет, знакомо. Грудь будто воспалённая, сосками ощущаю раздражающую ткань лифчика и содрать его хочется. Губ твоих хочется… на мне. А время идёт, всё, что я успеваю, — разобраться с чулками и поправить и без того идеальный макияж, и даже в вытяжку покурить, встав на цыпочки в широкую ванну. Прыснуть привычно духами по запястьям и шее. Бросить в рот леденец с мятой и лаймом, задержав испуганной мышью дыхание, выйти в коридор. К счастью — пустой. И всё было бы ничего, но то ли судьба, то ли ты — мой любимый брат — решаете или оба, или по отдельности, что край как прикольно сесть рядом в этом мрачном углу отчуждения, на двухместное кресло… нога к ноге, плечо к плечу. И дёрнуться, чтобы демонстративно перебраться в другое место, — глупо и по-детски. Таки мы давно не те, кем были. Шесть лет — довольно приличный срок, каждый успел нарастить броню из опыта и знаний. Давно не дети. И нужно уметь держать себя в руках, иначе будем не лучше животных, живущих на голых инстинктах. Я так точно. Смогу. Всеми силами буду бороться с неугасающим желанием. Но беда в том, что ни холодная вода, ни сигарета не помогли успокоиться возбуждению. Кажется, лишь ещё сильнее взбудоражили. — Снова куришь, — снова разговариваешь со мной. Надо же… Хочется фыркнуть, хочется картинно закатить глаза, хочется больно уколоть в отместку, чтобы знал, сволочь, что не будешь мной управлять и указывать тоже. Сам ведь свалил в новую жизнь, сам оборвал любую из связей. Сам. — Малыш, будешь так сильно дуться — лопнешь, — ухмылку вижу периферическим зрением. Руку твою на колене чувствую, словно та — раскалённая кочерга в камине. Добела. — Мне не пятнадцать, Марк, шутка устарела, — я смогу — я сильная. Тренировалась годами. Выдержать нужно всего лишь пару часов, а после утащить Вадима в отель, не оставаясь в этом долбаном доме. Утащить и забыть всё, как страшный сон, сославшись на плохое самочувствие, и улететь к чертям из страны, куда там муж хотел… Улететь, в общем. Подальше улететь. От тебя и себя. — Обижаешься? — выдыхаешь мне в волосы вопрос до реактивных мелких мурашек, побежавших вдоль позвонков мимолётной колкой лаской. Не боишься приближаться, никто ведь не подумает, что брату придёт в голову совращать родную младшую сестру. Никому. Боже, наивные люди. Наивные все, даже я, считающая, что ты будешь хотя бы сейчас вести себя прилично. Мой Вадим ведь напротив, рядом с мамой. И куча родственников за столом, сдерживающий фактор более чем прекрасный. Не для тебя. — С чего бы, интересно? — Я не хотел видеть тебя рядом с ним. Омерзительно. Ты и в чужих руках. — Прекрати. — Чудовищно… видеть потом, как он увозит тебя на лимузине в номер для новобрачных, где будет на дорогих простынях трахать. Нет, я слишком нервный, мог бы сорваться и выкрасть тебя. Красивую, в подвенечном платье. — Замолчи, — дёргаюсь и поворачиваю к тебе лицо, коротко сбросив наглую горячую руку. — Как часто ты вспоминала? — тише, ближе, а ладонь снова по кромке чулка, как в замедленном видео, еле движется, но неумолимо… выше. — Специально кожаную юбку на свою аппетитную задницу натянула? Маленькая грешная Ариша… Сглатываю ком в горле и молчу. Потому что как бы ни храбрилась, а в голове дурно, в теле требовательно и сладко тянет. Особенно когда твои пальцы на голой коже бёдер, ныряют между, по внутренней стороне гладят невесомо. Медитативная ласка, тягучая, как расплавленная на солнце ириска. Хочу тебя. Хочу так сильно… Голод, разраставшийся годами, внезапно вспыхивает инфернальным огнём и лижет нервные окончания, а грудь требовательно ноет, прося твоих рук, губы пересыхают, во рту без твоего вкуса — пустыня, не меньше. Тянусь за бокалом с соком, усугубив своё плачевное положение, потому что от движения твоя рука оказывается на скользкой ткани моих трусиков. И пальцы с ювелирной точностью нажимают на успевший набухнуть от возбуждения клитор. А я захлёбываюсь вдохом, сымитировав лёгкое покашливание, и отпиваю сразу половину, чудом не подавившись. А тебе мало, ты — садист — продолжаешь, юрким пальцем водишь по кругу, нажимаешь так верно, так правильно. И заводишь до невменяемости, заводишь до искрящихся напряжением глаз, которые хочется закрыть, а ноги широко раздвинуть и дать тебе доступ к моей мокрой киске немедленно. Делай что хочешь. Уже всё равно. Какой смысл сопротивляться, если рухнут стены, стоит исчезнуть наблюдающим? Рухнут. И я окажусь под тобой, придавленная к твёрдой или мягкой поверхности, и благодарно приму горячий, гладкий, рельефный… член внутри. И неважно во рту или… Боже… Палец оказывается под бельём, скользит по скопившейся влаге, медленно, раздражающе, но и этого достаточно, чтобы свихнуться окончательно. — Дай мне, — шепчешь хрипло. — Сейчас, иначе трахну здесь же. И мне будет плевать на всех. На всё плевать. Я раздвину твои ноги и начну лизать, как пёс, бёдра и промежность. А потом вставлю по самые яйца и буду трахать на виду у пафосных, разодевшихся родственничков и твоего ёбаного мужа. Дрожу. Пальцы на ногах поджимаются. Ты стал другим. Более жёстким и требовательным. Мужчиной. Который берёт то, что хочет. Эгоистично и нагло. И я верю в то, что угрозы — не просто слова. Что у тебя самого стояк упирается в ширинку, мешая и выключая мозг. Верю, потому что мокрая и готова для тебя. И под наваждением беру пачку сигарет из сумочки и зачем-то помаду, ничего не соображая, но делая вид, что ничего особенного не происходит. Улыбаюсь милейшим образом Вадиму и маме, которая покачивает головой и с любовью на нас обоих смотрит. Знала бы ты, мам… Знала бы ты. И ноги дрожат от напряжения, я иду к лестнице, чувствуя твой взгляд спиной. Иду плавно, крадусь практически, осторожно, тихо… на цыпочках, зная, что в облегающей юбке мои бёдра чётко очерчены и каждый изгиб при ходьбе играет на руку. Шесть лет прошло, погибель моя. У меня теперь больше опыта. Теперь я знаю, как свести с ума намеренно. Как заставить умолять. Шесть лет прошло, и ты стал ещё напористее и жёстче. Едва преодолеваю пролёт, не дойдя ни до комнаты, ни до уборной, вжимаешь меня собой в стенку вверху лестницы и без промедления влажно целуешь шею, лижешь, обдавая раскалённым дыханием. А я умираю в любимых руках, к тебе тянусь и умираю. Губы сами приоткрываются, а в голове мутнеет. Задираешь мне юбку и клеймишь голую кожу ягодиц касаниями. Тебя так много всего и сразу. Пируешь моим телом, трахая пальцами и скользя языком по ключице. — Ну не здесь же, — шепчу, в твоих руках будто кукла, которой ты вертишь. — Остановись, — слабо сжимаю мощные широкие плечи, сигареты выпадают из рук, тяну к себе ещё ближе, прижимаясь затылком к прохладной стене. Безумие. Чистейшее, ненормальное, абсолютное безумие. Но, когда подхватываешь, словно совершенно ничего не вешу — пушинка в руках твоих, всё, что могу, — инстинктивно и желанно обнять ногами и ответить на требовательный, глубокий, такой вкусный, такой сочный и умопомрачительный поцелуй. Как же я скучала… Боже, как же я скучала по тебе, милый. — Остановись, — в голове одно, губы говорят совсем другое в перерыве между поцелуями. — Нет, Марк, нет, — уворачиваюсь через силу, зная, что буду кусать до крови и царапать одержимо, если послушаешь и отпустишь. И хрипло дышу, встречаясь с карим взглядом, слыша, как расстёгиваешь ширинку. — Боже, нас же увидят! — Плевать. — Нет, — сопротивление разбивается о взаимное желание. О совершенно невменяемый взгляд полностью чёрных глаз. Я таким тебя ещё ни разу не видела. Без тормозов, не видящим опасности, первобытным, будто моё тело — единственное, что вообще способно интересовать в данный момент. А мозг отключается. У обоих. — Да, — слабый укус. — Да, малышка, тысячу раз да. Толчок. Член глубоко во мне, и нет ничего идеальнее этой наполненности. Нет ничего приятнее. Хотя «приятно» — слишком слабое, обезличенное, серое слово, в сравнении с теми ощущениями, что меня накрывают сразу же. Толчок. Медленный, пробный, и я прикусываю твою губу. Марк… Мой Марк. Как же я тосковала. По этому твоему взгляду, когда раздеваешь смело и нагло. По твоим касаниям, когда клеймишь жадно. Когда живёшь моментом, мной живёшь. Толчок. Кайф разбухает в чувствительных венах, с кровью просачивается в каждый миллиметр тела и затапливает. А внутри напряжение тысячевольтное, цепляюсь за твои плечи руками, потому что… Как же хорошо. Как же с тобой невозможно, я будто умираю. — Трахай меня, милый. Трахай, словно в последний раз, а может, и правда в последний. Всё остальное подождет. Всё остальное неважно. — Я не я. Голос похож на сорванный от крика хриплый скрежет. Тихий, едва уловимый, который ты сгрызаешь с моих губ с грудным рокочущим рычанием. Боги. Сумасшествие неописуемое, нереальное. Я на грани сознания от экстаза, и кажется, вырублюсь от силы ощущений раньше, чем кончу. Толчок, закатываются глаза под веками, жар бродит в теле, плавящий кости, загнанным зверем, и не выдерживаю, сжимаю твой член с силой внутри, сокращаясь и чувствуя восхитительную твёрдость в чётком ритме, и это трение уносит на волне оргазма и продлевает его до оглушительного писка в ушах. А ведь с Вадимом казалось, секс неплох. Но ни в какое сравнение не идёт и близко. — Твою мать, — выдыхаешь, и я чувствую твою дрожь. Вижу стекающую по шее каплю пота и слизываю её, шепча бессвязно на ухо: — Трахай, трахай ещё сильнее и глубже, хочу быть твоей хотя бы эти несколько запретных минут. Чтобы после годами вспоминать и прокручивать до миллисекунд происходящее. И какой-то частью глубокой и наглой мне хочется, чтобы нас увидели, произошёл невероятный скандал и всё наконец разрешилось, и не мучил секрет. Не мучил. — Хочу тебя, с тобой… куда угодно. Марк… — глажу лицо, колется щетина под подушечками пальцев. Колется любовь, ненужная и неуместная. Но ожившая, воскреснувшая на руинах моей души, больной тобой. — Ариш, — глаза в глаза, твоя тьма напротив моей синевы, а хочется ещё и кожа к коже. Всего тебя почувствовать хочется, всего. Чтобы придавил, распластал, распял и насквозь прошил собой. Хочу твоей быть. Навсегда быть. А не короткой вспышкой. И плевать, что неправильно. На всё плевать. — Я на таблетках, кончай, — облизываю твои губы и выдыхаю тихим стоном, когда входишь глубже и вздрагиваешь. А рёбра болят от болезненной хватки, спина онемела, а внутри всё пульсирует, сжимая твёрдый, такой желанный, такой идеально мне подходящий член. — Я останусь здесь на ночь. Когда уснёт твой… — кривишь губы, странный мой. Ревнуешь? — Спустись вниз, я хочу тебя медленно облизать, каждый миллиметр кожи и жадную мокрую киску. Спустись ко мне, иначе я поднимусь к вам в комнату и выкраду тебя из постели, даже если придётся вытаскивать из-под него. — Ты не настолько безумен, — тихо отвечаю, но беру на заметку, что лучше тебя сейчас не дразнить… да и как тут откажешь? Когда сама хочу продолжения, словно не кончила пару минут назад и всё ещё не чувствую фантомную наполненность и горячую влагу между ног. — Настолько, малыш, настолько, — подаёшься вперёд и целуешь. Язык скользит по кромке зубов, всасываешь мои губы бережно, ласкаешь размеренно, успокаивающе, благодарно ласкаешь. — С праздником, Ариш. — И тебя, Марк.