Обещание

      Серёжа довёз его до аэропорта и простоял вместе с ним очередь на регистрацию, он довёл до нужного входа и даже тогда Арсений чувствовал спиной его взгляд. Арсений думал, что отлично справляется со стрессом, он помнит мандраж перед первым выступлением, помнит трепетное волнение, когда ждёшь результатов тестирования, даже колотящеяся сердце когда герой книги в опасности — всё это и рядом не стояло с тем, что он чувствовал сейчас.       Арсений протягивает документы контролёру и улыбается, а у самого от любой мелочи может начаться истерика. Он чувствует, как увлажняются глаза, как тошнота подступает к горлу, как пропитывается потом футболка (как хорошо, что сверху свободная рубашка и не будет ужасных мокрых пятен). Его почти трясёт и хочется выпить, он бы и выпил, если бы не был ответственным родителем. Вместо бара Арсений идёт в «Шоколадницу» и заказывает какао. Какао это хорошо, это сладкое, это шоколад. Должно помочь.       Ничего не помогает. Чем меньше времени до встречи, тем хуже Арсению. Он боится увидеть ненависть на лице Юры, он боится увидеть боль от предательства. Он боится вопросов.       «Как это возможно?»       «Почему это не сработала с нами?»       «Ты бы хотел, что бы я был отцом?»       Арсений не готов отвечать на такое, он просто не способен выдавить хоть слово по этой теме. Ему неуютно и страшно. Пятнадцать лет назад он начал ложь, которая раскроется сегодня. Пятнадцать лет — большой срок. Арсений готов к ненависти, вернее, он пытается подготовиться к ней, но не может. Он не хочет прекращать общение с человеком, которого сам оттолкнул, не хочет, чтобы Юра исчез из его жизни навсегда, только не сейчас, когда нужна любая поддержка. Особенно его.       Весь перелёт Арсений прокручивает варианты диалогов. Он скажет сразу? Чуть по позже? Подготовит? Намекнёт? А может просто вывалит, как вывалил на коллег и Серёжу? Единственный раз, когда Арсений забылся и улыбнулся — он подумал, что этому должны учить в школах. Арсений так и видел, как детей, способных рожать, рассаживают по местам, и учитель начинает хладнокровно рассказывать о том, как следуют сообщать партнёру о беременности, как в определённый момент дети разыгрывают сценки и все шутят и говорят, что это глупо и никому не нужно, но потом, став взрослыми, говорят именно те слова, которые зазубрили в школе. Экзамен по «как сказать, что у вас будет ребёнок» — бред же!       А потом пилот объявил о приближении к Челябинску и попросил всех занять свои места и пристегнуться.       Арсений никуда и не вставал: как сел, так и сидел, отвернувшись к окну и избегая мимолётных взглядов пассажиров и стюардесс.       Кажется, его не узнали.

***

      Юра точно знал, когда прилетит Арсений, и не потому что Серёжа написал примерное время, а потому что он отслеживал онлайн табло прилётов. Вот уже два часа сидел и смотрел на электронную таблицу, где «Ожидается» сменялось на «Задерживается» или «Прилетел». Анапа, Сочи, Екатеринбург, Казань, Тюмень. Заграничных рейсов почти не было, и это даже печально. Юра цедит остывший кофе и случайно вспоминает, как Арсений насмотрелся «Всегда говори “ДА”!» и упросил Юру поехать в аэропорт и сесть на ближайший рейс. Они улетели в Прагу.       Юра улыбается тем дням, когда они бродили по изогнутым улочкам и проверяли на вкус все марки чешского пива. Они смеялись в тёмных переулках и любовались рассветом на Карловом мосту. Этими мыслями Юра пытается вытеснить неприятное волнение. Ничего не выходит.       Со звонка Матвиенко всё, о чём думает Юра, — что же случилось с Арсением. Или что же случилось с Серёжей и Арсением. Юра хочет верить, что Арсений просто соскучился, но тогда он мог сделать сюрприз, как делал это раньше. Раньше Серёжа не звонил и не требовал «быть мужчиной» (что бы это ни значило).       Юра маринуется в сомнениях и страхах, в беспочвенных предположениях. Одна из наиболее частых догадок — у Арсения рак. Возможно, не операбельный. Возможно, мир скоро потеряет Арсения навсегда. Юра не хочет думать об этом, но как назло именно это и крутится в голове. Он слышит родной голос, который говорит, что по прогнозам осталось полгода, ну, может, год. Он слышит, что Арсений не хочет бороться, потому что не видит в этом смысла. Он слышит смирение и отсутствие страха смерти.       Юра думает, что бросит работу. Он отменит концерты и проведёт последнее время рядом с Арсением. Он будет навещать его каждый день. Он будет рассказывать ему о погоде за окном, когда Арсений будет лежать прикованный к постели. Он будет петь.       Как раньше, когда у них всё было хорошо.       Он будет играть ему на скрипке. Он напишет новые песни, только бы Арсений улыбался, только бы сохранил свой свет до самого конца.       Юра готов ко всему. Внешне он выглядит спокойным и расслабленным, но внутри у него всё горит и разрывается на куски.       А что если Арсений бросил Серёжу. Окончательно и бесповоротно. Бросил, как когда-то бросил Юру? Что если он едет, чтобы сказать, что готов снова быть с ним? Что тогда?       Юра любит Илью, он любит их сына, но если Арсений поманит — Юра пойдёт за ним. И Юра ненавидит это, но отрицать нет смысла. Они слишком давно растворились и смешались в единое целое, чтобы быть способными поменять приоритеты, забыть прошлое и полноценно отдаться новому дню.       Телефон вибрирует от входящего звонка. Юра смотрит: это не «Матвиенко» и не «Арсений». Он сбрасывает, обещая перезвонить, и снова смотрит на табло.       «Прилетел».       Внутри что-то обрывается, и на мгновение Юра осознаёт, что от волнения пропал голос, и он не может ничего сказать.       Встав с насиженного места, Юра спокойно подходит к мусорке и выкидывает почти полный стаканчик, уже третий по счёту. Затем он идёт в сторону выхода, откуда и должен появиться Арсений.       Десять минут спустя между суетливыми пассажирами, которые торопятся покинуть здание аэропорта, Юра натыкается на фигуру, которая явно никуда не спешит.       — Арсений, — облегчённо выдыхает Юра и протягивает к нему свои руки.       Арсений подходит, и Юра видит его болезненный взгляд, который прячется за маской улыбки. Арсений прижимается к Юре и шепчет, что скучал. Юра гладит его по спине и отвечает:       — Я тоже.       Они молча стоят, не решаясь нарушить этот звенящий покой, не решаясь расцепить руки и посмотреть друг другу в глаза, они чувствуют сердце друг друга, которое сходит с ума. Они боятся последствий грядущего разговора.       В итоге у Арсения бурчит живот, и Юра начинает смеяться.       — Тебе лучше поесть, а то Матвиенко не простит меня, если ты останешься голодным, — Юра треплет волосы Арсения и делает шаг назад, заглядывая в его лицо.       Арсений натянуто улыбается и говорит, что поел бы чего-нибудь лёгкого. Они идут в кафе с уютными столиками, за которыми почти не видно посетителей.       Казалось, что их разделяет огромная пропасть, но, заказав еду, они начали говорить обо всём на свете. О пьяных зрителях и трусах, которые прилетели в Пашу, о цветах, которые Арсений получает от зрителей на съёмках, о планах на лето и грядущем туре по Европе. Даже погоду и зимние шины успели обсудить. Но о главном никто не сказал и слова. Юра просто боялся услышать ответ, Арсений просто боялся начать говорить. Он честно думал, что вот сейчас, когда принесут еду и напитки он предложит тост, или когда уберут тарелки, он накроет своими ладонями пальцы Юры и мягко признается ему.       Но идеального момента не было. Были миллионы тем, которые хотелось обсудить. Возможно потому их и было много, что они оба старательно избегали одну — самую главную.       Объявили регистрацию на рейс, и Арсений с ужасом понял, что или сейчас — или будет поздно. Он посмотрел в глаза Юры, набрал в лёгкие по больше воздуха и…       Пожелал удачи на концерте.       — Покажи им всем, — улыбнулся Арсений и снова обнял Юру, но в этот раз он прощался. Возможно, навсегда.       Юра проводил его до выхода и обещал быть на связи, если Арсению нужна будет поддержка. Юра просил звонить или писать ему.       Между строк он молил остаться с ним.       Но Арсений махнул телефоном и скрылся за дверями.       Арсений ненавидел себя. Он так ненавидел себя, что решил себя наказать.       Достав телефон, он в избранных нашёл нужный контакт и, не давая себе передумать, быстро написал СМС.

***

      Юра смотрит на экран и не может поверить, что не разучился читать. Он так долго ждал плохих новостей, что о такой даже подумать не смел. Он и не мог, потому что это невозможно.       Юра снова читает и снова видит только один смысл. Тот, которого не может быть.       Он нажимает кнопку вызова, но Арсений недоступен.       — Трус, — сквозь зубы шипит Юра и открывает приложение покупки билетов.       Он бежит на стойку регистрации, а затем проходит те двери, в которые совсем недавно зашёл Арсений. Юра ничего не видит, не слышит, не чувствует. Перед его глазами только текст сообщения, в его голове только образ виноватого Арсения, в его сердце только боль, что он не услышал это от него.       Арсений сидит у окна и смотрит на самолёты, он написал Серёже, что ждёт свой самолёт, и что всё прошло хорошо. Он выключил свой телефон.       — Трус, — тихо признаётся Арсений и закрывает глаза. — Какой же ты трус.       Лишь увидев ссутуленного Арсения, Юра остановился. Он хотел налететь с допросом, потребовать ответов, понять, как бездетный может быть беременным. Но глядя на такого Арсения, Юра понимает, что просто не сможет. Точно не сейчас, когда Арсений на грани нервного срыва, когда обнимает себя за плечи и просто хочет спрятаться от этого мира.       Очень медленно, чтобы его не заметили раньше времени, Юра подходит к Арсению, он кладёт свои ладони на его плечи, обнимая со спины и разворачивая лицом к себе. Он заставляет удивлённого и испуганного Арсения посмотреть на него, заставляет увидеть улыбку на своём лице, он проводит ладонью по щеке и сталкивает их лбами, он прижимает Арсения к себе, укладывая его голову себе на плечо.       — Какой же ты дурак, — тянет Юра. — Как же я испугался: напридумывал себе невесть чего, готов был всё бросить, если у тебя обнаружили какую-то опасную болячку. Вообще всё бросить и пойти за тобой хоть на край света. А ты оказывается просто залетел. — Он снова смотрит в глаза Арсению и улыбается. — А Матвиенко своему ты так же сообщал?       Арсений отводит взгляд и против воли улыбается.       — Просто расплакался в прихожей, как ребёнок, — признаётся он и грудью чувствует смех Юры.       — Сеня, Сеня, что же нам с тобой делать, — тянет Юра, поглаживая спину Арсения.       — А что хочешь? — осмелев и чуть придя в себя, хмыкает Арсений.       — Хочется забраться в твою голову и разложить всё по полочкам, но ты ведь не пустишь. Только волком смотреть будешь, я же знаю.       Арсений ничего не говорит, Юра прав: никто не должен знать, какой бардак творится в его голове. Мимолётно проскальзывает мысль, что ребёнку не нужен родитель с такими проблемами, и Арсений снова сдувается и хмурится.       — Хэй, ну ты чего? Всё же хорошо, просто отлично! Родишь себе мальчика и воспитаешь правильно, будет он со странностями, но такой, что все обзавидуются. Эй, а не хочешь Макса себе в зяти, раз уж у нас ничего не вышло, может у детей лучше получится?       Юра несёт какой-то бред, но делает это настолько искренне и душевно, что Арсений снова начинается светиться и чувствовать, что может всё.       — Спасибо, — шепчет Арсений куда-то в шею. — За всё.       Между строк Юра читает: однажды я всё объясню, но сейчас, пожалуйста, дай мне просто перевести дух и вернуться домой.       Объявляют посадку на рейс.       Из самолёта Арсений пишет Серёже, что всё хорошо, и он сейчас полетит домой. Юра видит, как взлетает самолёт, и только после этого отходит от окна.       По громкоговорителю объявляют, что Юрий Музыченко опаздывает на свой рейс, Юра достаёт телефон и снимает сторис для Инстаграма, он шутит, смеётся и впервые за долгое время чувствует себя хорошо.       Его мальчик наконец-то вырос. Его мальчик скоро станет отцом.

***

      В самолёте Арсений сидит у окна и смотрит в никуда. Юра его простил, а может никогда и не был в обиде. Юра держал его в своих руках, и в родных глазах Арсений видел, что если бы он только попросил, если бы он только намекнул, что хочет сбежать от всех — Юра бы сбежал вместе с ним. Бросил бы Илью, бросил бы Макса и сбежал хоть в Магадан. Но Арсений не мог всё бросить. Он не мог подставить ребят, он не хотел, чтобы Макс рос без второго отца, а самое главное — он не хотел уезжать от Серёжи. Не теперь, когда признался ему в любви. Когда впервые осознал, что все эти годы был счастлив, но мог быть ещё счастливее, если бы только принял, что никто ему больше не нужен.       Теперь он понимал это и чувствовал горечь от той боли, которую причинил Серёже.       Самолёт летел в белых облаках, а казалось, что они зависли в воздухе, что никуда не движутся и никуда не прилетят, навсегда останутся в одной этой белоснежно-пустой точке, и тогда Арсений навсегда останется между Юрой и Серёжей. Раньше так и казалось. Но теперь это всего лишь самолёт в облаках, и он с невероятной скоростью приближает Арсения к его дому. К дому, где он подарит всю любовь своему Серёже. Их ребёнку.       Что-то коробит сознание, но Арсений не может определить причину. Он точно не сделал ничего предосудительного. Юра даже не поцеловал его в лоб, как любил делать при расставаниях на частной территории. Но неприятное ощущение чего-то упущенного не покинуло его.       В аэропорту его встретил Серёжа. Они не виделись всего несколько часов, но облегчение от встречи было таким, словно это Серёжа к нему летел; и летел не после небольшого отсутствия, а после года разлуки.       — Всё хорошо? — озадачено спросил Серёжа, когда Арсений буквально вбежал в него и принялся душить в объятиях.       — Гораздо лучше, — негромко ответил Арсений и неохотно отпустил Серёжу. — Поехали домой?       В машине ехали молча: Арсений не чувствовал в себе сил для разговора, Серёжа не видел смысла в нём. Их руки были переплетены.