Что-то про Рождество

      Стойка регистрации аэропорта Лондон-Сити, как и в предыдущие пять раз, встретила меня скромно украшенной к Рождеству. Маленькая искусственная ёлочка, меняющая только цвет своих украшений, сиротливо ютилась на крошечном пятачке пространства и понимающе смотрела на меня своими красными глянцевыми шарами. Такими же крошечными, как и само деревце. Я мысленно усмехнулась. Если уж чудится, что на меня понимающе смотрит ёлка, то пора признать — у меня есть проблемы. И я слукавлю, если назову их небольшими.       По холлу аэропорта разнёсся автоматический голос, объявляющий начало регистрации на рейс Лондон — Сидней. Мой рейс. Толпа вокруг моментально пришла в движение, становясь в очереди к стойкам регистрации, но я продолжаю сидеть, играя в гляделки с деревом. Хотя можно ли эту искусственную ёлку назвать деревом? Она — всего лишь кусок пластика, украшенного пластиком. Так что нет, нельзя её назвать деревом. Это умозаключение не приносит удовлетворения. Факт остаётся фактом: хоть дерево, хоть пластик — ёлка выигрывает.       Большой грузный мужчина в рождественском колпаке подходит к стойке. Передавая документы сотруднице аэропорта, он задевает ёлку, и та начинает слегка покачиваться, словно не одобряет мысли, крутящиеся в моей голове. Это становится последней каплей. Одной рукой сжимая документы и билет, второй подхватываю небольшую спортивную сумку и, не спуская глаз с деревца, поднимаюсь с места. Не спеша, подхожу и встаю в конец очереди, которая ведёт к моей «сопернице».       Очередь движется на удивление быстро для праздничного дня, и спустя двадцать минут я смотрю на свою визави свысока, спрашивая, что же она мне скажет, когда мы с ней оказываемся лицом к лицу. В маленьком шарике появляется моё отражение, окрашенное красным глянцем, и я тут же отвожу взгляд. Не так уж и сильно пострадает моя гордость, если этот зелёный кусок пластика победит. В конце концов, об этом никто, кроме нас двоих, не узнает. Я точно никому не скажу, а ёлка априори не сможет этого сделать — её понимаю только я. Мстительно усмехаюсь, в красках представляя, как она безуспешно пытается кому-нибудь рассказать о своём триумфе.       Девушка, проверяющая документы, вежливо покашливает, привлекая внимание. Это приводит меня в чувство, и я протягиваю ей документы вместе с билетом, случайно задев при этом ёлку. Та снова начинает качаться, и мне чудится, будто она шепчет: «Не смей!» Я резко отдёргиваю руку, чем сильно пугаю девушку за стойкой. Имя на бейдже говорит, что при рождении родители окрестили её Люсиндой. Интересно, что она им сделала, из-за чего они дали ей такое имечко? Даже мысленно произносить его не буду. Лучше уж сократить до Люси. Куда приятнее звучит, чем Люсинда.       — С вами всё в порядке, мисс… — Люси делает паузу, чтобы взглянуть на билет в моих руках, — Грейнджер?       — Извините, — слегка хрипло отвечаю я, вновь протягивая документы. Человек, стоящий за мной в очереди, нервно покашливает, отчего волосы на затылке слегка шевелятся. Периферийным зрением опять вижу это проклятое дерево. Теперь оно выглядит так, будто осуждает меня. Это просто верх наглости с её стороны. Но это возымело эффект, и я решаюсь. — Стойте! Я передумала… Я не полечу… Из… Извините.       — Как вам будет угодно, — растерянно бормочет Люси, слегка подаваясь назад, словно перед ней сумасшедшая. — Всего доброго.       Я и есть сумасшедшая. Подходя к выходу, оборачиваюсь и смотрю на зелёный кусок пластика, гордо именуемый рождественским деревом, он смотрит на меня с одобрением. Прекрасно! Мне стоит записаться на приём в Мунго. Всё, что сейчас произошло, явно не норма. Хотя думать об этом нужно после того, как решу другую проблему — самолёт в Австралию улетает без меня, а я остаюсь на родной земле.       И что теперь? Что мне делать? Куда идти? Домой? Нет уж! Одна я там не останусь в Рождество. Только не в Рождество! Нора? Тоже не вариант. Заглядывать к ним в окна, пока они празднуют, как я делала в Австралии у дома родителей? Этого моё сердце точно не выдержит. А если у него и получится перенести это, то не выдержит гордость и чувство собственного достоинства — риск быть пойманной слишком велик.       — Что, мисс, передумали? — весело окликает меня таксист, с которым я приехала в аэропорт.       — Вы ещё здесь? — удивляюсь я, скорее, из вежливости, чем благодарно, позволяя снять сумку со своего плеча. — Неужели за это время не нашлось ни одного клиента?       — А я вас ждал, — добродушно отзывается таксист, опуская сумку в багажник. — Вид у вас, мисс, был такой, будто вы не хотели никуда лететь. И вот вы вернулись, — заключает он, распахивая передо мной дверь, — а это значит, что я не зря вас прождал.       — Спасибо, — единственное, что могу ответить. Внезапная доброта постороннего человека трогает до слёз. Едва слышимый шёпот на краю сознания пытается сказать, что он просто не поймал ни одного пассажира, но я затыкаю его, предпочитая думать о пожилом таксисте как о добром человеке.       — Ну так что? Домой? — спрашивает мужчина, усевшись за руль и разглядывая меня в зеркало заднего вида. Вокруг его глаз разбежались морщинки, которые бывают только у часто улыбающихся людей. Он напоминает мне дедушку, и сердце сжимается от нежности. Дед — один из немногих в моей семье, кто любил именно меня, а не мои заслуги.       — Нет. Давайте пока в центр, — медленно отвечаю я, пытаясь справиться со свалившимися на меня эмоциями. — Хотя нет. Везите меня на Площадь Гриммо, 12. Пожалуйста.       Гарри уже должен был отправиться в Нору. А если нет — пережду в сквере, пока он не уйдёт. Вряд ли он обидится, если я вломлюсь к нему встретить Рождество в компании Кикимера и портрета сумасшедшей Блэк. Всегда мечтала об этом… Слёзы комом встают в горле, и я отворачиваюсь к окну, чтобы добрый таксист не увидел их в моих глазах.       Приехав к дому Гарри, я не спеша вышла из машины, позволив таксисту распахнуть для меня дверь. Мужчина, представившийся Джорджем, наотрез отказался брать с меня деньги, что ещё больше растрогало меня. Сердечно попрощавшись с ним, я медленно направилась в сквер, увязая ботинками в снегу на нечищеных дорожках. Найдя скамейку, с которой видно дом, присела и принялась ждать.       Свет в кухонном окне недвусмысленно сообщал, что хозяин ещё не отбыл в Нору, и мне нужно ждать. Промозглый лондонский ветер, обрадовавшийся моей компании, принялся трепать волосы, задувая под пальто и пробирая до костей. Типичная нерождественская погода на Рождество. Где тот приятный снежный вечер, который постоянно описывают в книгах? Где лёгкая морозная свежесть? В ответ на мои возмущения, словно в насмешку, откуда-то потянуло «ароматами» канализации. Прекрасно! Абстрагироваться от столь непраздничного антуража было сложновато. В голову лезли воспоминания о тёплых вечерах Австралии, куда бы я уже летела, если бы не ёлка. А потом, через несколько часов, заглядывала бы в окна, чтобы посмотреть, как родители празднуют Рождество, даже не подозревая, что они мои родители. Единственное, что осталось у них обо мне, это непреодолимое желание праздновать Рождество по английскому времени, а не по австралийскому. И магия тут была ни при чём. Видимо, родительское сердце всё же чувствовало потерю и душевную пустоту.       Все пять лет, прошедшие после войны, я выполняла один и тот же ритуал: врала друзьям о планах на праздники; отказывала коллегам, ссылаясь на выдуманные планы на праздники; покупала билет до Австралии и терзала своё сердце, наблюдая, как мама вносит в гостиную свою фирменную утку, а папа целует в макушку маленькую девочку, которую — вот ирония — они назвали Гермиона. Я сама помогала им её удочерить, произнеся пару заклинаний и заплатив круглую сумму денег. И это единственный поступок в последнее время, за который мне не стыдно. Действительно не стыдно. Я отняла у них одну дочь, но подарила другую. Нормальную. Без магии и страшного прошлого в довесок. Слабое утешение, но мне его хватает. Пока.       Свет в кухне гаснет, когда я мысленно довожу себя до тихой истерики, но через пару секунд зажигается в комнате Гарри. Он начал собираться. Это хорошо. Осталось совсем чуть-чуть подождать, и можно будет наконец-то согреться. Внезапно его силуэт возникает в ярком проёме окна. В руках он держит свою новую сову. Когда Гарри распахивает створки, я прячусь за заклинанием, с трудом совладав с закоченевшими пальцами, хотя вряд ли он разглядит меня в темноте сквера. Птица взмывает в воздух, а друг тут же закрывает окно и растворяется в недрах своей спальни. Свет гаснет. Через два удара сердца в гостиной виден всполох зелёного света, говорящий о том, что хозяин покинул своё жилище.       Для верности решаю подождать ещё, чтобы точно не столкнуться с другом. Будет крайне неловко признаваться, что я никуда не улетела. Да и про родителей рассказывать не хочется. Даже Гарри. Зачем портить ему праздники? Снова всплывает в мыслях слабая отговорка, которой я пользуюсь уже несколько лет. Усмехаюсь. Всё в моей жизни в последнее время слабое: утешения, отговорки, я.       Сверившись с часами, решаю, что пора, но тут ко мне на коленки приземляется сова с небольшой посылкой. Та самая, которую выпустил Гарри перед тем, как отправиться в Нору. Сердце сжимается то ли от нежности и благодарности, то ли от стыда за обман.       — Привет, — улыбаюсь птице, щекоча её под клювом. Сова довольно ухает, вытягивая шею и щуря свои огромные глаза, но, вспомнив, зачем вообще ко мне прилетела, втягивает голову и протягивает лапку с посылкой. — Сейчас отвяжу. Прости, но мне нечем тебя угостить.       Когда коробочка в неброской подарочной упаковке оказывается у меня в руках, птица улетает, напоследок задев меня крылом. Не понравилось, что мне нечем её угостить. Я смотрю сове вслед, пытаясь вспомнить, какое имя дал ей Гарри, и не могу. Новая волна стыда накрывает меня, и я стараюсь сосредоточить всё внимание на подарке. Раскрыв коробочку, изрядно помучившись с упаковкой из-за замёрзших пальцев, я улыбаюсь, почувствовав аромат выпечки. Печенье. Съедаю одно, чтобы застонать от удовольствия — песочное. Моё любимое. В крышке лежит маленькая записка, которую я не заметила сразу.       Надеюсь, тебе будет теплее от маленькой порции лучшего на свете песочного печенья. Гарри       Сердце ухает вниз, стараясь потеснить все остальные органы. Самое лучшее на свете песочное печенье печёт только один человек — миссис Уизли. Я резко захлопываю коробочку и прячу её в сумку, отрезая себя от наивкуснейшего угощения. Подальше от глаз. Вряд ли миссис Уизли одобрит, если узнает, что Гарри отправил мне её выпечку. В горле комом встают слёзы. Снова. Подхватив сумку, вскакиваю и широкими шагами подхожу к двери дома друга, громко стуча по ступеням подошвами. Вся недавняя нежность к Гарри улетучилась, сменившись обидой. Как он мог прислать это печенье на Рождество, зная, как меня ранит этот поступок?       У двери не раздумываю, заходя внутрь. Есть определённая прелесть в том, чтобы быть подругой Гарри Поттера. Можно беспрепятственно вломиться в его дом, и охранные заклинания впустят тебя, независимо от того, дома ли хозяин. Даже Рону такого права не дано. Улыбаюсь, прикрывая за собой дверь.       Пару минут стою, прислонившись спиной к стене, позволяя атмосфере дома окутать меня своим теплом. В нескольких шагах от меня пыхтит Кикимер, наблюдая за мной. Каждым участочком кожи чувствую, как он возмущённо смотрит. Не разорался — хороший знак.       — Здравствуй, Кикимер. Надеюсь, ты не против, если я составлю тебе компанию в это Рождество.       — Кикимер не против, — скрипит домовик, и сквозь смеженные веки вижу, что в прихожей зажёгся свет. — Проходите, раз пришли заранее.       — Спасибо, — с благодарностью отвечаю, рывком отодвигаясь от стены. — Ты не против выпить со мной по чашечке чая?       — Против, — отрезает домовик, исчезая в хлопке аппарации, и добавляет уже из кухни: — Сам не буду, мисс налью. Кикимер приличный домовик. Кикимер не опозорит славное имя Поттеров своей неучтивостью.       Прогресс в наших отношениях налицо. Я больше не грязнокровка, я теперь мисс. А впрочем, это больше не важно. Главное, чтобы Кикимер не проговорился обо мне Гарри. Нельзя, чтобы наш откровенный разговор начался с подачи домовика.       — Приятного чаепития, — ворчит старый эльф, громко пододвигая мисочку печенья ближе ко мне. В тишине кухни этот звук как раскат грома. — Мисс желает отдохнуть перед рождественским ужином?       — Да, благодарю тебя, Кикимер, — насторожившись, отвечаю я. Слишком уж учтив старый эльф. Ужин собрался мне готовить. — Приготовь мне, пожалуйста, спальню. Я прилягу.       — Я постелю вам в дальней гостевой.        Хотя нет, не слишком он учтив. Мне просто показалось.       Благодарно киваю месту, где секунду назад стоял домовик. Крутя в озябших пальцах чашку и наблюдая за тем, как её содержимое повинуется моим движениям, решаю допить чай и идти спать. Хоть отдохну нормально. Сделав несколько глотков, понимаю, что если продолжу — меня вырвет. Спокойствие, в котором пытаюсь убедить саму себя, явно надумано. И спать я не буду — буду рыдать. Когда-то ведь нужно дать, наконец, волю слезам. Достаточно их уже накопилось за этот день. Не буду откладывать неизбежное.       Аккуратно отставив чашку, поднимаюсь из-за стола и медленно, словно на эшафот, направляюсь в приготовленную для меня спальню. Где-то на середине лестницы, между вторым и третьим этажами, до моего уха доносятся весёлые голоса, идущие явно из кабинета хозяина. Кто-то вышел из камина.       — А вот и хозяин вернулись, — констатирует Кикимер, появившийся рядом со мной.