Восемь лет прошлого

      Началась шестая неделя без императора. Срок, который озвучил Мо Жань в своих планах, давно кончился. Теперь Чу Ваньнину было разрешено покидать Павильон Алого Лотоса, гулять по саду, посещать библиотеку. Кроме того, Достопочтенный наложил множественные заклинания на сам Павильон Алого лотоса, и только избранные слуги могли переступить проведенную черту. Постоянный присмотр, круглые сутки. Это полностью уничтожало всякое личное пространство, к которому привык старейшина Юйхэн. С того самого момента, как он просыпался и отодвигал кроватный балдахин, и до самой ночи вокруг постоянно были посторонние.       Сегодня он проснулся довольно поздно, и, судя по звукам, слуги суетились и готовили завтрак. Ваньнин не стал вставать, растянувшись на кровати. Куда сегодня пойти? Что делать? Никогда в жизни перед ним не стояли эти вопросы. Всегда находились дела «Старейшина, не могли бы вы…», «Учитель, мне надо…», «В таком-то городе произошло…». А сейчас он был трутнем, бесполезным телом, которое должно жить.       — Ты слышал? Император был ранен.       — Да? Я слышал только о победе.       — Нет, императора ранил клинок одного из воинов.       — Тогда почему он устраивает праздник так скоро? На кухне уже все ломится от еды.       — Не знаю, но… — дальше последовал шепот, который Чу Ваньнин разобрать не смог.       Слуги принялись говорить слишком тихо, а потом вышли.       Мо Жань ранен? Мысль об этом прогнала остатки сна. Ранен? Сильно? И если будет праздник, значит, он возвращается, или уже вернулся? Чу Ваньнин резко сел на кровати, откинув одеяло. Почему-то он был уверен, что Мо Жань навестит его сразу по приезде. Он ошибался? Или Император так ранен, что не может прийти? Как хотелось вернуть слуг и настойчиво расспросить обо всем, но это было ниже достоинства старейшины Юйхэн.       Погруженный в размышления он оделся и собрал волосы серебряной заколкой. Строгие черные одежды из хорошей ткани, но лишенные вышивки. Император был очень оригинален, отдавая распоряжения по гардеробу своему слуге. Он не оставил ни одного привычного белого одеяния, только черное, как у самого Достопочтенного. Но даже в них Чу Ваньнин умудрялся смотреться холодно и отчужденно, словно ледяное изваяние.       Еда сегодня показалась совершенно безвкусной.       — Император! Император! — слуга вбежал и кинулся на пол за секунду до того, как в комнату черным вихрем влетел Мо Жань. Он был в доспехе, в военном плаще. Совсем не похоже, что он прибыл хотя бы день назад.       Чу Ваньнин резко встал. В его глазах смешалось радость, страх и страсть. Вся его сущность хотела кинуться к Мо Жаню и обнять его, но он не двинулся, словно прирос к месту.       Несколько секунд они глядели друг на друга. В пару шагов Мо Жань преодолел расстояние между ними и схватил его за талию, прижимая к себе и целуя. Слуги спешно покинули Павильон. Мо Жань не обратил на это внимание, полностью занятый губами Чу Ваньнина. Полный жажды он припал к источнику, шаг за шагом наступая на него до тех пор, пока не прижал к стене. Властными движениями он кое как содрал верхний пояс с учителя, потом подхватил под бедра и поднял в воздух, давая обхватить себя ногами. После первой ночи Чу Ваньнин никогда не обнимал его за шею, помня оскорбительный попрек Тасянь-Цзюня, но сейчас, чтобы удержаться в такой позе, ему пришлось вцепиться в чужой доспех.       — Ты мой… Ты мой. — прошипел Достопочтенный прямо в приоткрытые для него губы. Он, начиная освобождать себя от ремня, держал учителя всего одной рукой под бедра.       Даже не утруждая себя прелюдией, он приставил член к отверстию и качнул бедрами вперед, начиная опускать Ваньнина, заставляя его насаживаться на свой член.       — Ты снова зажимаешься… Расслабься. Выдохни и расслабь тело.       Мо Жань укусил его за шею, оставляя темный след, и, видя, что учитель послушно постарался выполнить его приказ, толкнулся в тело. Чу Ваньнин снова был узким, поэтому, не считаясь с его болью, пришлось резко рвануть его на себя, заставляя вздрогнуть и зажмуриться.       — Узкий, это нравится Достопочтенному… — и полностью опустил Чу Ваньнина на член.       Тому оставалось только хвататься за плечи Мо Жаня и поддаваться, принимать, пытаться сдержать крик каждый раз, когда его грубо насаживали. В данном случае все решал вкус императора, тело Чу Ваньнина было целью, вещью, которая полностью отдавала себя хозяину.       Даже если бы Юйхэн хотел отстраниться, сейчас бы ему это не удалось. Признаться, почему-то, и не хотелось. Он падал в собственных глазах, отдаваясь ученику, позволяя наслаждаться собой и, ко всему прочему, получая от этого удовольствие. Хотелось прижаться ближе к Мо Жаню… От одной этой мысли он залился краской, а возбуждение смело остатки рассудка.       — А-ах… — Ваньнин тяжело выдохнул ему в губы, прикрывая глаза, чтобы не увидеть жестокой улыбки, которая появилась на губах Тасянь-Цзюня. Это был первый раз, когда во время близости он позволил себе высказать наслаждение.       — Тебе нравится? Это хорошо.       Мо Жань начал трахать его жестче, каждым толчком выбивая тихие стоны. Его член выходил почти до самой головки, а затем врезался снова. Учитель все еще был узкий, горячий. Мо Жаню особенно нравились его попытки скрыть наслаждение, как раскраснелось прежде холодное лицо от возбуждения, как белые руки хватались за его плечи, пытаясь удержаться в объятиях.       Этот человек был для Мо Жаня наркотиком. Он презирал его, но и не мог отказаться, не мог не думать о том, как овладевает им. Все одноразовые любовники, что пытались скрасить досуг Достопочтенного во время похода, уступали Чу Ваньнину, кажется, во всем, поэтому сейчас, выбивая из его уст такие редкие стоны, он упивался моментом. Прижав учителя вплотную к стене, он надавил своими бедрами на его член, вцепился пальцами в обнаженные бедра и кончил, после жадно целуя, проникая в рот языком, глуша его кульминационный стон. Чу Ваньнин почти повис в его руках, полностью поглощенный своим наслаждением.       Где-то еще с минуту они так стояли, прижавшись к стене. Мо Жань держал его тело на весу, даже не выходя из него своей плотью.       — Ты хочешь на кровать или продолжим здесь?       Ваньнин поднял на него затуманенный взор. Достопочтенный понял сразу. Сейчас он мог бы приложить к телу учителя каленое железо, но гордость ледяного феникса никогда бы не позволит тому сказать: «Отнеси на кровать», — хотя… было одно средство, способное развязать его язык.       Он подхватил его на руки и отнес на кровать, попутно целуя.       — Ты знаешь о траве с Цветочных островов? — он сделал шаг назад, начиная развязывать наручи. Видя непонимание в глазах Ваньнина, он продолжил. — Самая упоительная трава. Довольно дорогая и редкая. Одного листка растолченного и добавленного в чай или еду хватит. Также из травы делают мази, которые распыляют тело. Чу Ваньнин… ты сам начнешь вести себя в кровати, как и полагается, или мне пустить в ход это средство?       Сначала Юйхэн не мог понять, о чем тот говорил. Он не слышал о такой траве, о ее свойствах, но фраза «распыляет тело» полностью все объяснила. Он не нашел, что сказать. Разве и без этого мало того, что он отдает себя, что не противится, принимает и выполняет все приказы? Чего не хватает Мо Жаню? Или этого унижения ему мало? Ему нужно окончательно втоптать последние крупицы гордости своего учителя?       Император избавился от доспеха и скинул верхнюю дорожную одежду, ложась на кровать и притягивая учителя к себе.       — Ты в черном. Достопочтенному нравится.

      ***

      Чу Ваньнин заснул, когда уже стало светать. Тело совсем лишилось сил, и ему казалось, что он и пальцем двинуть не может. Сегодня он полностью доверил себя в его руки, не пытался закрыться, оттолкнуть или отвернуться. И открылся внутри… Мо Жань вряд ли заметил это, даже если бы захотел. В минуты близости, полный желания, он не всматривался в выражение глаз учителя, не видел, с каким теплом они смотрят на него. Он утолял свою страсть, как голодный зверь, получивший кусок мяса. Рвал добычу до тех пор, пока все простыни не окрашивались кровью, смешанной со спермой. Потом долго растирал эту кровь между его ног, наслаждаясь животным, словно первобытным чувством. Ему было плевать, что учитель впервые не противостоял ему, послушно принимая все, даже такую жестокость. Мо Жаню нравилось, как вздрагивало и белело тонкое тело на алых простынях, нравилось, как оно послушно выгибается в руках.       Чу Ваньнин проснулся первым. Мо Жань почти накрыл его своим телом, лежа лицом в подушку. Пока не ворвались слуги, Юйхэн предусмотрительно дернул шнур, закрывая кровать балдахином. За полтора месяца он почти забыл, как болит тело после подобных безумных ночей. На ногах коркой засохла сперма с кровью, отвратительные ощущения и запах. Странно, но Тасянь-Цзюня явно радовало видеть подобные следы своих побед по утру. Стараясь двигаться так, чтобы не разбудить императора, Чу Ваньнин сел на кровати и позволил себе, пока никто не видит, поморщиться от боли. Он хотел встать и дойти до ширмы, за которой был таз с водой, но его схватили за запястье.       — Нет, Достопочтенный не встал и желает видеть тебя рядом.       Чу Ваньнин вздохнул, но обернулся. Еще ночью он ощутил на теле ученика свежий, не заживший рубец, но не было возможности его рассмотреть. Он приподнял одеяло и коснулся ребер, осматривая рану. Воспаления нет, все хорошо заживает. Еще один шрам на теле Достопочтенного.       Мо Жань молча следил за его руками, потом одним движением перевернулся на спину и положил руки за голову. Ему нравилось наблюдать за выражением лица учителя. Он рассматривал его обнаженное тело в утреннем солнце, свежие следы своих зубов на нежной коже, синяки. Нижняя часть тела Чу Ваньнина была накрыта одеялом. Досадно.       Учитель сидел, потупив взгляд.       — Ты ни о чем не хочешь спросить Достопочтенного?       Юйхэн перевел дыхание.       — Если его величество здесь и здоров, я предполагаю, что он одержал победу.       — И это все, что ты хочешь знать?       Молчание. Чу Ваньнин все еще смотрел на край кровати отрешенным от всего взглядом. Мо Жань недовольно потянулся и зевнул.       — Учитель не хочет лечь рядом и поцеловать Достопочтенного? — в голосе было что-то жесткое, ледяное.       Снова молчание.       — Чу Ваньнин, я тебе вчера говорил про настойки, ты помнишь? Ты думаешь, я пошутил?       Слова врезались в сознание. Не веря, Чу Ваньнин посмотрел на ученика. Видя испуг и смятение, Император улыбнулся.       — Ты ничего не даешь Достопочтенному. Сколько ночей мы провели вместе? Ты лежишь пластом, даже не желая на меня смотреть. Этого недостаточно.       — Мо Вэйюй… Не делай этого! Не смей! — Ваньнин с трудом выдавливал из себя каждое слово.       — Почему? Если захочу, я смогу сделать что угодно!       — Скажи, что… Что я еще не отдал тебе?! — голос срывался от боли. — Все, что у меня осталось, — это мое тело, и оно полностью в твоей власти!       — Ты хочешь сказать, раз великий Старейшина Юйхэн соизволил разрешить мне трахнуть себя, я должен рассыпаться в благодарностях? Что ты отдал мне? — тут он оскалился от собственных мыслей. — Свои целомудрие и невинность, ты это имел в виду?       Чу Ваньнин залился краской. Он не это имел в виду, но то, как вывернул это ученик, заставило его испытать невыносимый стыд и боль от того, что сказанное было правдой, бессердечно брошенной в лицо.       — Тебе невыносимо даже поцеловать меня. Это ненадолго. Ты будешь ползать по полу, прося Достопочтенного трахнуть тебя.       Чу Ваньнин замотал головой.       — Ты бессердечен!       — А ты разве нет? В твоем сердце есть место для кого-то, кроме тебя самого, уважаемый учитель?       — Мо Жань! — Ваньнин закрыл лицо руками, не в силах больше слышать это.       — Я повторю. Того, что ты подставляешь мне свой зад, недостаточно. По своей воле или нет, но тебе придется дать мне больше. Ты кончаешь подо мной, как сучка в течку, каждую ночь и при этом пытаешься сохранить лицо. Тебе самому не смешно верить в свое благочестие?!       Слова, как иглы в сердце, одна за одной. Он пытался выстроить себе призрачный доспех, который Тасянь-Цзюнь крушил слово за словом.       — Прекрати.       — Прекратить?! — Император резко сел, схватил его за запястья и отдернул руки от лица, не давая ему закрыться. — Что прекратить? Говорить, что я имею тебя каждую ночь? Что каждую ночь кончаю в тебя? Или что ты кончаешь от этого подо мной? Что именно из этого смущает учителя?!       Чу Ваньнин с болью смотрел на него, но тот не увидел мольбы в его глазах.       — Я уже осквернил своими темными руками каждый уголок твоего светлого божественного тела. Я, темный и мерзкий, вторгался в тебя, а ты стонал… Или я ошибаюсь?       Губы Юйхэна дрогнули. Он беспомощно смотрел в лицо Мо Жаню. Нет, это не его ученик, это не он. Мо Жань никогда не был таким жестоким, он щадил других. Он не убивал ради забавы, не истязал людей. Он был способен на сострадание.       — Мо Жань, ты… Это ты? Ты никогда не был таким! Что с тобой, Мо Вэйюй, я не узнаю тебя.       — Ты! — Император, как хищник, бросился вперед, схватил Чу Ваньнина за шею и бросил на кровать, крепче сжимая пальцами шею, не давай сделать глоток воздуха.       Юйхэн лежал спокойно, сверля его гневным взглядом. Когда воздуха стало окончательно не хватать, он слегка приоткрыл рот, но никакого сопротивления, ни одним движением он не противостоял этому монстру. Только их взгляды: один полный гнева, другой — холодного осуждения. Железные пальцы разжались, давая свободу, и только тогда Чу Ваньнин позволил себе глоток воздуха. Мо Жань навис над ним, словно черная скала.       — Ты не узнаешь того, кому ты уничтожил жизнь?       — Мо Жань. — голос вышел очень хриплый. Чего хочет этот человек с безумным взглядом, полный ненависти ко всему окружающему? — Чего ты хочешь?       Тасянь-Цзюнь, задумавшись, отвел взгляд, а после лег на него всем телом, придавив и кладя голову ему на грудь.       Сперва Чу Ваньнин боялся коснуться его, чтобы не разорвать эту тонкую нить, затем осмелел и слегка провел пальцами по черным, как ночь, волосам, в задумчивости перебирая их.       Достопочтенный размышлял о своем и оставил на груди Чу Ваньнина легкий след поцелуя.       — Это не отменяет моего решения. Даже если ты сам откажешься принять таблетки, я впихну их в тебя силой.