Без любви и без денег

      Он не сразу понял, что произошло. Возле склада стояли полицейские машины, мигалки бросали синие отблески на бетонные стены. Колыхалась на ветру чёрно-жёлтая лента, которой огородили вход. Полицейские в светоотражающих жилетах стояли у двери, переговариваясь и поглядывая на нескольких человек, что под фонарями разбирали жалкие пожитки.       — Что случилось? — спросил Валентин. Он заметил пару знакомых лиц: смуглого парня, рыжую девчонку. Она ему и ответила:       — Эта сучка-Мелисса помирилась с родителями, ну и уехала к ним вместе с ребёнком. А копы как будто этого и ждали…       Валентин оперся боком о фонарь и прикрыл глаза. Он не мог даже злиться или расстраиваться, так устал. Его лихорадило, мысли путались; хотелось одного — лечь и лежать, пусть даже в холоде и грязи на складе. Вытянуться бы в сухом месте, залезть в спальный мешок… а спальный мешок-то тоже потерян.       Он едва держался на ногах, но нужно было искать место для ночлега. На улице нельзя: он замёрзнет или его ограбят, отнимут последнее, что у него осталось — гитару, комбик, телефон. Тогда совсем конец.       В двадцать лет он бы завалился к друзьям, ни секунды не задумываясь, но теперь и друзей-то не осталось. Кто остепенился, кто потерялся ещё во время болезни Майкла. Вот разве что Алиса: перед ней не так стыдно, у неё своих грехов полно. Переждать хотя бы ночь у неё, а там видно будет…       Валентин с усилием отлип от фонаря и покачнулся; голова закружилась, но он взял себя в руки и пошёл к метро, на ходу доставая телефон. Алиса не откажет ему, даже если он завалится без предупреждения, но всё-таки о манерах забывать не надо — он ей напишет.       В вагоне на него косились. Он поймал своё отражение в тёмном стекле и горько усмехнулся: на него смотрел настоящий бродяга — осунувшийся, патлатый, с глубоко запавшими глазами, с кучей барахла за спиной. Пора расстаться с иллюзиями: он всё меньше похож на творческую личность и всё больше — на опустившегося наркомана.       После тёплого вагона метро холодный воздух на поверхности ударил его по лицу, как хлыстом. Каждый шаг давался с трудом; усталость придавливала к земле, ноша казалась неподъёмной. Тёмные многоэтажки высились вдали, светя жёлтыми глазами окон, подмигивая вывешенными к Рождеству гирляндами. До них ещё так далеко, а он так устал, так устал…       Он тащился и тащился, и когда уже подошёл к домам, силы его оставили. Он оперся о фонарь, потом сполз по нему и сел прямо на землю. Задрал голову и увидел тысячи мелких капелек, летящих в свете фонаря.       Он немного отдохнёт и пойдёт дальше. Только пять минут посидит вот так, опираясь спиной о фонарный столб и глядя вверх… капельки летели и летели, неслись и неслись, кружились, затягивали в свой водоворот, словно в безумном танце.       Он закрыл глаза и полетел вместе с капельками.

***

      Холодно. Холодно. Его бьёт дрожь, суставы выкручивает, мышцы болят. Почему же так холодно? Он пытается свернуться клубком в своём спальнике, сохранить хоть чуточку тепла, но оно утекает, ускользает сквозь огромные окна склада, падает на дно поросшего ряской канала, растворяется в холодной воде.       — Хо… холодно… — бормочет он и чувствует, как его лба касается чья-то ладонь.       — Тише, тише… я сейчас принесу ещё одеяло.       Он знает этот голос. Это Лиам, но Лиаму нельзя быть с ним на складе! Что он тут делает?       — Лиам?       — Да-да, это я. Всё хорошо…       — Тебе нельзя… нельзя на улице. Ты тут не выдержишь. Тебе тут нельзя.       Лиам замирает, потом гладит его по лбу.       — А ты выдержишь?       — Я всё выдержу, — бормочет он.       Кажется, его кутают ещё одним одеялом. Кажется, его даже обнимают. Лиаму, наверное, тоже холодно, и он решил об него согреться, только вот в Валентине не осталось тепла, они оба закоченеют под утро. Он пытается сказать об этом Лиаму, но язык не ворочается во рту. Он падает на дно канала, и над ним смыкается тёмная толща воды.

***

      Валентин проснулся, но долго ещё лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Ему было непривычно тепло и удобно, не хотелось шевелиться и нарушать блаженный покой. В кои-то веки под спиной был матрас, а не жёсткий бетонный пол, от которого отделяет только тонкий коврик и спальный мешок; сверху его укрывало тёплое лёгкое одеяло, под головой лежала мягкая подушка. Где это он?..       Он открыл глаза и увидел над собой незнакомый белый потолок. Комната погружена была в полумрак, только сбоку от кровати горел свет торшера, под которым в кресле-качалке сидела Алиса с книгой в мягкой обложке. Возле неё на ночном столике стояла чашка с чаем, и в эту чашку Алиса сейчас наливала что-то из плоской фляжки.       — Привет, — сказал Валентин и сам поразился тому, как хрипло и жалко прозвучал его голос. Алиса вздрогнула, пролила несколько капель мимо кружки и поспешно убрала фляжку в карман.       — Ну ты даёшь, Валентин, — сказала она. — Ты хоть знаешь, как нас напугал?       — А что… что случилось?       Она посмотрела на него с внимательной жалостью.       — Ты не помнишь? Лиам наткнулся на тебя у лестницы своего дома. Тебе повезло, что он вышел в магазин…       Валентин отвернулся от неё, сгорая со стыда. Какое позорище! Валялся на земле, как какой-нибудь пьяница. И нашёл его кто? Лиам. А он ещё обижался на Лиама из-за того, что тот не рассказывал всей правды в инстаграме — разве есть у такого, как он, на это право?..       — Ты неделю провалялся с высокой температурой, бредил, ничего не соображал… Ты почему не говорил, что у тебя проблемы?       — Я…       Голос прозвучал, будто карканье. Он замолчал, не зная, что сказать в оправдание. Он делал вид, что у него всё нормально, потому что надеялся, что так оно и будет, он выберется сам, ни у кого не попросит помощи. Он всегда считал себя сильным. Считал себя человеком, который всё выдержит, со всем справится. И вдруг признаться, что он не выдержал, сломался, оказался слабым, ленивым, никчёмным?..       — Я тебя не обвиняю. Но ты умереть мог.       Он снова ничего не ответил, и она шумно вздохнула.       — Ох, горе-беда. Ладно, молчи, раз так тебе легче. Лиам за продуктами вышел, попросил меня с тобой посидеть.       Воцарилась тишина. Валентин молчал, прислушиваясь к шумному дыханию Алисы, к мерному поскрипыванию кресла-качалки, к шелесту страниц. Целая неделя прошла! Ему казалось — дня два-три… Он помнил это время смутно, будто во сне. Помнил Лиама, который приносил поднос с едой. Помнил, какой тяжёлой, неподъёмной была ложка с бульоном. Помнил, как Лиам провожал его до туалета, и этот путь казался невероятно долгим и тяжёлым, комната кружилась, ему казалось, что началось землетрясение.       Помнил, как по ночам Лиам ложился рядом с ним, согревая своим теплом, и только после этого он успокаивался и засыпал.       Он повернул голову и посмотрел на Алису из-под ресниц.       — Спасибо тебе.       — Лиама благодари, — ворчливо отозвалась она.       Валентин снова закрыл глаза. Короткий разговор его утомил, веки налились тяжестью, и он задремал, наслаждаясь теплом и спокойствием. В кои-то веки не нужно было спать вполглаза, боясь, что кто-нибудь решит стукнуть его по голове и утащить гитару…       Когда он снова проснулся, Алиса уже ушла, а из соседней комнаты слышались шаги и стук посуды. Через несколько минут, толкнув дверь спальни плечом, вошёл Лиам с подносом.       — О, привет! Алиса сказала, что тебе лучше.       Он поставил поднос на ночной столик и помог Валентину сесть, подложил подушку под спину, привычно поправил одеяло, растворил таблетку в стакане воды. Валентин послушно выпил лекарство и взялся за ложку, впервые за неделю испытывая голод.       — Поверить не могу, что ты возился с незнакомым больным мужиком, — сказал он, поглядывая на Лиама.       — Ты не незнакомый. Ты Валентин, ты починил мне свет и спел Боуи, — возразил тот.       — Много я наболтал в бреду?       Ему неловко было задавать этот вопрос, но лучше уж сразу всё узнать. Лиам тоже смутился, отвёл глаза, теребя рукав свитера.       — Ну… я понял, что ты живёшь на улице, — он бросил быстрый взгляд на Валентина, а тот опустил голову так, чтобы дреды закрыли лицо, чувствуя себя вдвойне погано. Теперь Лиам знает, каков на самом деле человек, который осуждал его за враньё и призывал быть честным в блоге.       — Эй… — Лиам коснулся его локтя. — Помнишь, как ты сказал? «Я не в том положении, чтобы судить других…» Я тебя не осуждаю. Мне, конечно, интересно, как так вышло, но я не думаю о тебе плохо.       Валентин долго молчал, прежде чем сказать:       — Спасибо.       Ему всё равно не нравилось положение, в котором он оказался — он терпеть не мог принимать помощь, быть слабым и зависимым. Это он всегда всем помогал, а не наоборот. И всё же было что-то стыдно-успокаивающее в том, чтобы сдаться, расслабиться и впервые в жизни позволить о себе позаботиться. Не то чтобы раньше люди в очередь становились, чтобы подставлять ему плечо, когда он споткнётся…       — И ещё ты говорил про Майкла, — тихо добавил Лиам, убирая поднос. — Это был твой…       — Парень, да.       — Мне так жаль… соболезную. — Лиам сел на край кровати и положил руку ему на плечо. Валентин поднял на него удивлённый взгляд, не понимая, к чему соболезнования — никто ведь не умер, — но потом до него дошло: скорее всего, он в бреду говорил о болезни Майкла, и Лиам решил…       — Он жив. Дело в другом.       Он снял руку со своего плеча, но не отпустил, а задержал в своей ладони. Лиам смотрел ему в лицо широко раскрытыми глазами:       — Ты говорил, что у него рак…       — Да, но… ты точно хочешь слушать эту историю?       — Хочу, если ты готов рассказать.       Валентин собрался с мыслями, всё ещё удерживая его руку в своей и машинально поглаживая. Он не думал, что когда-нибудь захочет — и сможет — рассказать кому-нибудь, что у них тогда произошло, но Лиаму хотелось рассказать всё, поэтому он начал говорить, словно со стороны слушая собственный охрипший слабый голос.       — Как-то на фестивале в Берлине я познакомился с парнем, тоже британцем, тоже музыкантом. Мы провели вместе ночь… не в смысле секса — мы всю ночь разговаривали о музыке, гуляли, пели. Так всё и началось…       Ему казалось, он встретил родственную душу, вторую половинку. У них были общие вкусы, общие цели, общие взгляды на жизнь. Они заканчивали друг за друга фразы, гуляли ночами напролёт, пили вино на ночной набережной в Венеции, чудом выбирались из арабских кварталов в Берлине, с десятью фунтами в кармане путешествовали по Индии, ночевали на лавандовом поле во Франции. У них был год — лучший год в жизни Валентина, а потом, когда они гостили у друзей в Брайтоне, Майкл побывал у врача, и вернувшись, сказал «Брось меня».       Валентин не поверил своим ушам; он до сих пор помнил это зрелище — Майкл, всегда такой жизнерадостный, сидит в кресле, подтянув колени к подбородку, плачет и просит его бросить.       — Сейчас, — говорил он, — у меня ещё есть силы это вынести, поэтому уходи сейчас. Лучше я сразу буду знать, что останусь один…       У него диагностировали рак желудка, ему предстояла операция и химиотерапия. Валентин ни секунды не сомневался — да и кем нужно было быть, чтобы сомневаться?! — прежде чем сказать: «Ты с ума сошёл? Я тебя не брошу!».       У них не было ничего: ни денег, ни жилья, ни работы. Валентин взял кредит, чтобы арендовать квартиру, оплатить первый месяц жизни и залог; устроился в фирму, которая занималась мелким ремонтом; по выходным играл на гитаре в группе приятеля. Брался за любую работу, которую только мог найти: лечили Майкла бесплатно, зато было много попутных трат — на такси до больницы и обратно, на жизнь, на сиделку — Валентин стал оплачивать её услуги, потому что боялся оставлять Майкла одного.       Потянулись долгие месяцы лечения. Майкл пережил операцию, потом курс химиотерапии, потом ещё одну операцию и ещё один курс. Словил все побочные эффекты, которые только существовали, исхудал, потерял волосы. Валентин на руках носил его в туалет, а потом ждал за дверью, пока его выворачивало наизнанку. Обнимал и говорил, что всё будет хорошо.       — Посмотри на меня, — говорил Майкл. — Лучше уже никогда не будет.       Иногда он называл Валентина эгоистом из-за того, что тот не хочет его убить и разом со всем покончить — «Тебе нравится, что ты такой праведный и хороший, да?! О моих чувствах ты вообще не думаешь?!». Однажды Валентин проснулся ночью и понял, что Майкл плачет, а когда спросил у него, что случилось, тот ответил:       — Ты же хочешь меня убить, да? Чтобы избавиться от всех проблем? Но я хочу жить, Валентин, я хочу выжить, не убивай меня…       Валентин попытался его обнять и успокоить, но Майкл испуганно шарахнулся и крикнул «не трогай меня! Не надо!».       Всё это продолжалось около года. Валентин работал без выходных, почти не спал, растерял практически все знакомства. После работы сразу нёсся домой, чтобы позаботиться о Майкле — как иначе? Он всегда знал, что любовь и отношения — это не только прогулки под луной и задушевные разговоры.       А потом…       Потом всё начало налаживаться. Новый курс химии дал результат: Майкл пошёл на поправку, врачи осторожно говорили, что анализы «чистые». Его перестало тошнить от любой еды, он больше не напоминал ходячий труп — волосы отросли, лицо округлилось, появились силы на недолгие прогулки. Валентин боялся загадывать, но впереди забрезжила надежда.       Майклу становилось всё лучше, но Валентин продолжал работать в том же темпе: требовалось оплатить курс реабилитации после химиотерапии, да и кредит он ещё не выплатил. Он думал: Майкл вылечится, я расплачусь с долгами, мы оба будем работать, и у нас всё будет хорошо.       Майкл думал иначе.       Он всё больше избегал Валентина. Они не занимались сексом с того момента, как узнали о диагнозе, и даже когда Майклу стало лучше, он продолжил уклоняться от объятий и поцелуев. Валентин считал, что ему просто нужно время: он только что победил ужасную болезнь, наверняка в таком состоянии бедняге не до секса и нежностей.       Он считал так до тех пор, пока в конце февраля этого самого года не застукал полуголого Майкла в объятиях незнакомого парня, вернувшись домой раньше обычного.       Он ясно помнил свои эмоции. Растерянность. Недоверие. И почти немедленную готовность поверить объяснениям и извинениям: всякое бывает, между ними нечто большее, чем просто секс, тот парень — просто ошибка… вот только объяснений и извинений не последовало. Майкл, натягивая футболку и застёгивая ширинку, с искажённым от злобы лицом шипел:       — Да я не знал, как от тебя избавиться! Ты меня по рукам и ногам связал, буквально задушил! Я видеть тебя не могу, я себя чувствую инвалидом! Уродом, а не мужчиной! Как вижу тебя, так сразу вспоминаю, как над унитазом блюю, а ты за дверью ждёшь… А если я тебя брошу, то буду мудаком, а ты весь в белом! Да я каждый раз, как ты мне звонишь, надеюсь, что ты умер, и это мне полиция звонит с твоего телефона!       — Пошёл-ка я отсюда, — сказал незнакомый парень, выслушав этот монолог. Просочившись мимо Валентина, он хлопнул его по плечу и пробормотал «Прости, чувак».       Валентин ушёл вслед за ним, прихватив только самое важное. Не явился на работу на следующий день, не отвечал на звонки — просто не видел смысла. Через пару недель он всё-таки слегка пришёл в себя благодаря Айше и работе на неё; отказался от квартиры, всеми оставшимися деньгами заплатил неустойку по договору и вернулся в то же положение, в котором был до всей этой истории: без жилья, без денег, а теперь ещё и без любви.       Он хотел было сказать, что вот такой путь и привёл его сюда, когда Лиам порывисто обнял его, прижал к себе и прошептал:       — Ты этого не заслужил!       — Я…       Он сам не знал, что хотел сказать; горло перехватило, и он замолчал, обняв Лиама в ответ и прижавшись щекой к его колючему свитеру. Тиски, сжимавшие его с февраля, вдруг разжались; он чувствовал, что выплыл из тёмных глубин и наконец-то увидел лучи солнца.       — Лиам… — пробормотал он, зарываясь пальцами в его мягкие вьющиеся волосы, утыкаясь лицом в его шею и вдыхая запах тёплой кожи. На глазах выступили слёзы — как давно он не плакал? Очень, очень давно…       Лиам молча перебирал его дреды, поглаживал по спине через футболку.       — Всё будет хорошо, — говорил он, как говорил всю эту неделю, лёжа рядом, согревая своим теплом, спасая от ледяных лап болезни. И впервые за долгое-долгое время Валентин поверил: и правда будет.

***

      — Надеюсь, ты не против, что я ответил на звонок с твоего телефона, — слегка смущённо сказал Лиам утром двадцать четвёртого декабря. — Просто она за тебя беспокоилась… в общем, у нас сегодня будут гости и рождественский обед.       Валентин сразу понял, о ком он говорит, поэтому ничуть не удивился, когда около четырёх к ним явилась Айше со всеми своими дочерями, едой и подарками.       — Исчез! — грозно сказала она, надвигаясь на Валентина, как ледокол. — Пропал! Кто ящики будет таскать? Кто вертела будет устанавливать? Ни слуху, ни духу!       Дочери хихикали за её спиной, словно греческий хор подпевал главной солистке. Никаких оправданий Валентина насчёт того, что он болел, Айше не слушала и не отстала от него, пока не исчерпала весь запас упрёков. После этого она засучила рукава и стала помогать Лиаму накрывать на стол, пока её дочери фотографировались в инстаграмных интерьерах. Валентину запретили делать что-либо, усадили на диван, закутали в плед и вручили стакан глинтвейна. Он всё ещё чувствовал слабость во всём теле, поэтому не особенно сопротивлялся и сидел среди подушек, глядя на мерцающие гирлянды и слушая, как Айше учит Лиама, какие специи с чем сочетаются.       Чуть позже пришла Алиса и принесла ингредиенты для эгг-нога. Айше неожиданно не отказалась от алкоголя, а когда Валентин уже традиционно поддел её насчёт веры, ткнула пальцем в окно:       — Солнце село, шутник. Аллах не увидит!       Чуть позже совсем стемнело, Лиам зажёг свечи, и они сели за стол. Странная собралась компания: депрессивный блогер, выпивающая парикмахерша, многодетная мусульманская бизнес-леди и он сам — безработный и бездомный неудачник, и всё-таки это было лучшее Рождество в его жизни. Они смеялись и пили вино, разговаривали и шутили, Айше говорила, что в Коране нигде не запрещается садиться за стол с друзьями двадцать четвёртого декабря, и пусть Валентин придержит свой язык, не то она пошинкует его в кебаб; Алиса плела косы девчонкам и рассказывала о безумных клиентах, коих у неё было в достатке; Лиам… Лиам в основном молчал и смотрел на Валентина сияющими глазами, и от каждого его взгляда на душе делалось теплее.       Ближе к ночи гости ушли, причём Айше и девочки, не слушая никаких возражений, помогли Лиаму убрать со стола и вымыть посуду. В квартире воцарилась тишина. Свет не горел, только гирлянды приветливо мигали в полутьме, да трепетали огоньки догорающих свечей.       Валентин стоял у окна и смотрел, как снег заметает многоэтажки, белым покрывалом укутывает тёмные деревья, кружится в свете фонарей. Завтра вся эта красота растает и будет хлюпать под ногами грязным месивом, но сегодня можно встречать настоящее снежное Рождество. Приятно смотреть на снег, когда у тебя есть крыша над головой… Его передёрнуло от мысли, что он мог бы сейчас болтаться по тёмным улицам, замерзающий и неприкаянный.       Лиам тихонько подошёл сзади и накинул ему на плечи плед; остановился за спиной, не спеша убирать руки.       — Что ты решил насчёт блога? — спросил Валентин, глядя на их отражение в стекле.       Лиам вздохнул и положил подбородок ему на плечо.       — Через пару дней восстановлю и расскажу людям правду. А там посмотрим.       Валентин закинул руку назад и погладил его по волосам.       — Всё будет хорошо, — повторил он его же слова, и в отражении увидел, как Лиам улыбнулся. От окна дуло, и Валентин подумал, что надо заделать щели в нём — у него была пара идей по поводу того, как это можно сделать… это навело его на следующую мысль, и он повернулся к Лиаму.       — Сколько я могу у тебя оставаться?       Тот удивлённо поднял тёмные брови.       — Ты думаешь, я тебя куда-то отпущу?       Они стояли так близко, что Валентину осталось только чуть наклониться, чтобы поцеловать его. Переполненный нежностью, он целовал его в губы, касался щекочущих ресниц и жестковатых бровей, а Лиам обнимал и гладил его по спине под свитером, и от каждого прикосновения под кожей растекалось тепло, и отпускать его не хотелось никогда.       Холодный ветер злобно стучал в окно и швырял пригоршни снега, но ничего поделать не мог, и только бессильно завывал от злости, носясь по пустынным тёмным улицам.