Светотень

      Лёжа на земле между обшарпанной стеной приюта и зарослями колючего кустарника, Том Реддл думал о том, насколько сильно ненавидит это место. Не конкретно этот лоскуток земли, куда обычно забивались обезумевшие от чрезмерного детского внимания бродячие собаки, а вообще весь приют. Его выкрашенные в темно-горчичный цвет стены, вечно открытые от сквозняка двери без замков и особенно проживающих здесь детей.       На мгновение Том задумался, вспоминая, что же ещё вызывало у него ненависть или раздражение… Ну, хотя бы неприязнь…       Вспомнить, как назло, не выходило — в голове мелькали смутные образы скрипучих железных ворот и высохшей под палящим солнцем лужайки, но они были скорее данностью, чем объектом неприязни.       Воспользовавшись заминкой, в мысли начал возвращаться страх. Покалывая где-то в середине груди, он разрастался, вызывая нервную дрожь по всему телу. Минута, и Тома снова трясло. Образ высохшей травы сменился лицами Боба и его компании, скрип ворот — металлическим запахом крови.       Сама. Сама. Сама. Она сама. Ты не виноват.       Том аккуратно, чтобы не задеть кусты перевернулся на спину и принялся выколупывать из-под ногтей невидимые кусочки облезшей краски, попавшие туда, когда он сюда забирался, вплотную прижавшись к стене, и теперь противно коловшие.       Ему почти удалось отвлечься, когда раздался истошный крик:       — Томас! Том-а-ас!       Тома парализовал страх.       О нет!       Ладони вспотели, по телу пробежали мурашки. Он неопределённо дёрнулся, не зная, куда податься. Сзади были кусты, сбоку тоже. Выход был только вперёд прямо на парадное крыльцо, но бежать туда было просто смерти подобно.       —Тома-а-ас!       Том снова замер. Он узнал голос. Кричала старуха Кривс. Она никогда не называла его Томасом. Мальчик сомневался, что она вообще помнит его имя.       Секунду спустя на ступеньках крыльца появилось большое, расплывчатое рыжее пятно. Том зажмурился, пытаясь унять страх и придать зрению чёткости. Когда снова открыл — смог разглядеть кота. Жирного рыжего кота старухи Кривс — Томаса.       Страх снова уступил место раздражению.       Как и каждый раз при появлении этого уродства Том поморщился. Возможно приютские девчонки и считали этого урода милым и ласковым, единственным же желанием Тома, при виде зажравшегося тёзки, было утопить того ночью на заднем дворе, а труп закопать где-нибудь под кустом в саду.       Старый кот, пригибаемый к потрескавшимся плиткам крыльца собственным весом, с трудом переползал с одной ступеньки на другую, садясь отдохнуть на каждой. Его огромный живот качался из стороны в сторону, словно был отдельным существом, ярко-рыжая короткая шерсть лоснилась в свете солнца, из-за чего он выглядел как большой кусок сала, к которому зачем-то прикрепили индюшачьи ножки.       Само осознание того, что кто-то настолько уродливый носит с ним одно имя, вызывало у Тома отвращение.       Засмотревшись на взбирающегося по лестнице кота, Том не сразу понял, что что-то не так.       Картина смазалась, поплыв куда-то вправо. На секунду он подумал, что теряет сознание, но ощутив крепкую хватку на левой лодыжке понял, что дело обстоит намного хуже.       Он дёрнулся вперёд и вверх, его потянули влево, через заросли колючего кустарника, окружающие весь приют по периметру. Лицо обожгло болью — по щекам царапнули колючки.       Том попытался ухватиться за стволы кустов, но тут же разжал руки в каждой из его ладоней застряло по пять, а то и по шесть острых шипов.       Видимо заметив сопротивление, хозяин руки дёрнул сильнее, и вскрикнувшего от боли и внезапности Тома вытащили из кустов.       Движение прекратилось. Рука на лодыжке разжалась. Голос из темноты (Том даже не понял, когда успел закрыть глаза) весело произнёс:       — Говорил же, в кустах кто-то брыкается. А вы — шавка-шавка!       Том быстро открыл глаза. Вокруг него неровным кругом, отрезая все пути к отступлению стояли четверо подростков.       Рой, тот кому принадлежал голос, выглядел очень довольным. Чего нельзя было сказать о его дружке Крисе, тот стоял с крепко стиснутыми кулаками и сверлил Тома ненавидящим взглядом.       Но это было не главным. Главным было то, что прямо над ним возвышался сам Боб, четырнадцатилетний «ветеран» приюта, негласный, но безраздельный глава всех приютских мальчишек. Толстый, рыхлый, с непонятно откуда взявшимися в условиях вечного полуголода большими щеками и широким, словно наваливающимся на остальную часть лица, лбом.       Сейчас он стоял спиной к заходящему солнцу. Привыкший к тени, отбрасываемой кустами, Том не сразу смог разглядеть выражение его лица. Зато крепко сжатые кулаки заметил в первую очередь.       — Вы посмотрите, кто здесь. Наш маленький волшебник! — заговорил Боб, разглядывая Тома. — Покажешь фокус?       На его исцарапанной колючками руке начали проступать алые капли, некоторые были настолько большими, что срывались вниз, оставляя за собой красные дорожки, но Боб даже не морщился. Только нервное подёргивание руки выдавало насколько ему на самом деле некомфортно.       — Я ничего не делал, — фраза, повторённая в голове бог знает сколько раз, вслух прозвучала до отвращения жалко.       Том поднялся на ноги. Лицо и руки вспыхнули болью, шипы глубже вонзились в ладони, но мальчик приложил все усилия, чтобы, как и соперник, ничем не выдать насколько сильно ноют царапины.       —Да? — на щекастом лице Боба промелькнуло любопытство. — А что же случилось с Мо?       — Она сама упала, — сказал Том абсолютную правду. — Запнулась о корень.       Сама. Сама. Сама. Ты ничего не делал. Сама. Сама. Сама. Даже если… Даже если ты и толкнул её… то совсем несильно… Нет! Сама. Сама. Сама. Корень. Она запнулась о корень. Ты стоял на месте. Сама. Она сама.       «У мальчика не хватило бы сил. Помилуйте, дамы, ему всего восемь лет.»       Сама. Сама. Сама.       — Конечно, — не стал спорить Боб. — Запнулась о корень, подвернула ногу, дважды ударилась о дерево… Ты же вроде умный, Реддл, зачем врёшь?       Том промолчал.       Он не врал… Нет, совершенно точно не врал.       Два дня назад, во время еженедельной прогулки в убогом перелеске, который власти их городка гордо именовали парком, он не толкал Мо Бобофит, он её и пальцем не тронул!       Он просто хотел почитать. Спокойно почитать в тени деревьев.       Как только воспитательница парами ввела их в парк и привычно предупредила об опасности выхода за ограду, девочка, с которой он был в паре, выдернула свою ладошку из его кисти и умчалась с остальными ребятами качаться на качелях — редком для них удовольствии, поскольку на территории приюта имелась только деревянная, ставящая занозы всякому, кто хотел на ней проехаться, горка и жутко скрипящая железная карусель.       Сам же Том, прижав к груди книжку, взятую из небольшой приютской библиотеки, поплёлся в сторону так называемой рощицы, — всего-то две дюжины деревьев посаженых до того близко друг к другу, что их ветки переплетались друг с другом и на землю не попадало ни единого солнечного луча.       Там, в самом дальнем углу, расслабленно опершись на ствол дерева, уже сидела Мо и читала какой-то журнал с оборванной обложкой. Рыжеволосая, белокожая, с россыпью аккуратных веснушек на щеках она была самой симпатичной из всех приютских девчонок. По крайней мере, так о ней говорили старшие мальчики. И, возможно, где-то очень глубоко внутри Том и сам считал так же.       Он остановился в двух шагах от неё. Мо бросила на него беглый взгляд и снова уставилась в журнал.       — Чего тебе?       Том растерялся. Ему ничего не надо было от Мо, он просто хотел сесть под соседним деревом и читать книгу. Но это ведь будет неправильно, если он не ответит, так? Но сможет ли он читать, когда рядом есть кто-то другой? Раньше чужое присутствие его только раздражало. Но это ведь не кто-нибудь, а Мо!       — Я хотел почитать… — неуверенно сказал Том, демонстрируя Мо принесённую с собой книжку.       — Ну так читай, — девочка посмотрела на обложку, но не на Тома, почему-то это его огорчило. — О! Я видела её в библиотеке. О чём она?       — Ну… — по правде говоря, Том не успел ещё прочитать ни строчки, но текст на обратной стороне обложки прочёл ещё в библиотеке. — О мальчике, из-за которого умерла его мама.       — А, — на несколько секунд Мо замолчала, рассматривая растрёпанные по краям страницы журнала. — Прямо, как и твоя, да?       Сейчас, два дня спустя вспоминая произошедшее, Том думал, что возможно она этого не говорила. Возможно, этот вопрос прозвучал у него в голове, а не сорвался с пухлых губ самой симпатичной девочки приюта. Но это было сейчас.       А тогда…       Том даже не понял, что его так разозлило. Небрежный тон? Взгляд, по-прежнему не отрывающийся от потрёпанного журнала? То, что это сказала возможно-где-то-в-глубине-души ему нравящаяся девочка? Он не знал.       Весь мир просто, ни с того ни с сего, окрасился в красный цвет. И Том запомнил лишь немногое из того, что случилось дальше. В памяти остался злобный рык, вырвавшийся из его рта:       — Неправда!       Полный испуга и растерянности взгляд Мо (о да, эта тупая дрянь всё-таки оторвала взгляд от журнала!), его имя, промямленное ею:       — Томас…       Чёртово имя! Как у жирного мерзкого рассадника блох! Оно взбесило его ещё больше. Из красного мир стал багровым.       Ему показалось, что он бросился на неё с кулаками, что начал бить, но, когда сознание прояснилось, он стоял на всё том же месте. Только заплаканная и испуганная Мо, крича не своим голосом, жалась к стволу дерева, из её правого уха вытекала струйка крови. Дурацкий журнал без обложки валялся на земле, рядом с выроненной Томасом книжкой.       Злость прошла, на её место пришла мимолётная удовлетворённость. Всего секунду, но он был невообразимо рад причинённой девочке боли, а затем обрушился страх.       Том шагнул к Мо, та испуганно дёрнулась, попыталась вскочить на ноги, но правая лодыжка вывернулась под неестественным углом, и девочка впечаталась носом в ствол дерева. Раздался неправдоподобно громкий, отвратительный хруст кости.       — Ты чё творишь?! — раздалось сзади, и через секунду рядом с Мо оказался Крис, её старший брат. Такой же рыжий, как и сестра, но без веснушек. Следом за ним, пискляво повизгивая, приковыляла старуха Кривс. Наверное, это был первый раз, когда Том был по-настоящему рад её видеть.       Позже, отойдя от первого шока, он понял, что только её появление спасло его от мгновенного избиения старшими ребятами.       Тогда он сбежал. И впервые оказался один на улицах города. Был разгар дня, и они были почти пустыми, редкие прохожие не обращали внимания на бредущего в сторону приюта мальчика.       В какой-то момент он подумал о том, чтобы не возвращаться, а сбежать вообще. За пределами их городка ведь есть другие города? И очень большие, если верить рассказам других детей. Откуда-то ведь сюда пришла его мама, верно? В городке она не жила. Если он вернётся, его изобьют. Мо в приюте любили, она была…       Его передёрнуло. Почему он подумал о ней в прошедшем времени?        А если она умерла?       Тома начало трясти.       Если ты её убил? Как маму? Мальчик затряс головой.       Нет… Она же двигалась, верно? Она двигалась! Пыталась убежать, упала, ударилась носом.       А потом?       Потом прибежал Крис и старуха Кривс. Тогда она ведь тоже двигалась, правда?       Томас обнял себя руками за плечи, пытаясь вспомнить.       Но это ведь не он? Он не двигался с места. Она сама. А значит, он не виноват.        А если её сейчас хоронят? На кладбище за городом, на том самом, обнесённом шаткой деревянной оградкой? Рядом с мамой. Что тогда? Что ты будешь делать?       Ты убил её!       — Нет… — выдавил Том. Вместе со словом наружу вырвались рыдания. По щекам покатились слёзы, и Том побежал вперёд, не разбирая дороги. Он не знал как, но скоро уже стоял перед скрипучими воротами приюта. Калитка была не заперта, хотя во дворе никого не было. Почему?       Похороны.       Он быстро промчался по сухой траве и нырнул в кусты под воспитательским окном, даже не заметив, что колючки оцарапали руку.       Осень стояла душная, и ставни были открыты. Изнутри доносились голоса.        — Он всегда был очень странным ребёнком, — говорила одна из нянек. — Я нянчилась с ним с первого дня и до года — он плакал всего дважды.       — Странным? Страшным, пугающим, диким, говорите на чистоту, милочка. Я вот с первого дня знала, что так и будет, — проскрежетала госпожа Кривс. В её голосе Тому послышалась скрытая удовлетворённость от оправданных ожиданий.       — Да-да, — согласилась с ней мисс Риз, работавшая уборщицей. — А этот его взгляд… Бр-р-р… У моего мужа был такой же. Я думала — ну ладно, бывает, пока не нашла у нас в подвале труп молоденькой студентки. Помяните моё слово, он и не такое учинит.       Труп. Всё-таки убил!       Том закрыл себе рот ладошкой, чтобы заглушить рыдание. По щекам вновь побежали остановившиеся было слёзы.       — Ну что вы, дамы, — прервал их молодой мужской голос. — Не стоит сгущать краски. Девочка не в лучшем состоянии, но жить, я вас уверяю, будет.       — И ходить сможет? — недоверчиво спросила мисс Риз. — Видела я её ножку, ох, бедняжка! У моей кузины тоже так было, и тоже сказали поправиться. И что в итоге? Уже двадцать лет с костылем шатается. А её муж, дурак бесхребетный, всё при ней. «Эллочка тебе что-нибудь нужно? Чай принести? Стул на крыльце поставить?» Тфу!       — Мисс Риз, мне очень жаль вашу кузину, а ваш муж, несомненно, получил по заслугам, — заверил уборщицу мужчина, который, как понял Том, был врачом. — Но с конкретно этой девочкой всё будет абсолютно в порядке, уверяю вас. Через две недели она сможет ходить, нос срастётся, а сотрясение пройдёт.       Мисс Риз недоверчиво хмыкнула.       — И всё равно этого мальчишку нужно выпороть! — решительно заявила старуха Кривс.       — О чём разговор, дорогая, — одобрительно кивнула мисс Риз. — Непременно выпорем, такое сотворить с этим милым созданием…       — По-хорошему, от него вообще лучше избавиться, — задумчиво произнесла старуха Кривс. — Только кто возьмёт такого? На рожу неплох, не спорю, но всё остальное…       — Дамы, помилуйте, — оборвал их врач. — Мальчику всего восемь лет. Девочка на два года старше, у него бы не хватило сил даже толкнуть её.       Ответом ему было недоверчивое молчание.       Дальше Том слушать не стал, вылез из кустов и побежал к крыльцу.       Самые страшные его догадки не подтвердились, но легче от этого совсем не стало. Перед глазами всплыл полный злобы взгляд Криса.       Следующие два дня он прятался от всех —и от детей, и от воспитателей на чердаке. В комнату возвращаться было смерти подобно, почти двое суток продержался без еды, но ближе к вечеру второго дня всё же решился пробраться на кухню в поисках съестного.       И вот теперь стоял между четырьмя четырнадцатилетними подростками, каждый из которых был вдвое больше и сильнее него.       — Чего вы хотите? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.       — Мы хотим тебя избить, — ответил Боб, обводя взглядом своих подручных и останавливаясь на Крисе. — Точнее, я, Рой и Барри хотим тебя избить, а Крис сначала избить, а потом вытащить кишки из брюха, намотать их на кулак и сжечь, как жгли ведьм в Салиме.       Ты не побежишь. Ты ни в чём не виноват, а значит не побежишь.       Боб шагнул к нему, и мальчик, проклиная свою трусость последними словами, отпрянул.       — Держите его, парни, — скомандовал Боб, и Барри с Роем схватили его за руки, не давая убежать.       Крис шагнул к Бобу и встал с ним плечом к плечу. Такой ненависти во взгляде Том не видел никогда. На мгновение ему показалось, что одна только эта ненависть испепелит его заживо. Но всё было ещё хуже.       Боб отступил в сторону, махнул рукой Крису, и тот шагнул к Тому.       Мальчик задёргался, пытаясь вырваться, но Барри и Рой держали крепко.       Крис ударил. Удар пришёлся в живот.       Из горла Тома вырвался всхлип, быстро перешедший в крик. Из уголков глаз полились позорные слёзы.       Не вздумай!       Следующий удар. Чуть левее. Том почти ничего не почувствовал в месте удара, только левая нога отозвалась такой болью, словно её резали ножом.       Третий удар.       Не вздумай терять сознание!       Четвёртый.       Слёзы уже лились ручьём, Том хрипел и пищал. Кажется, даже звал на помощь.       Пятый…       После него Том утратил возможность считать, ровно, как и что-либо чувствовать. Всё происходящее стало казаться чем-то нереальным, далёким и происходящим не с ним.       — Эй Крис, осади! — Том не знал сколько раз его ещё ударили, но ему казалось, что не так уж и много — раза два или три, прежде чем раздался крик Боба и Крис остановился. С занесённым для удара кулаком, с горящими злобой и желанием разорвать жертву на части просто потому, что её целостность доставляет непосильную боль глазами, он остановился. Сделал шаг назад и опустил руку.       Бешеная собака, всё равно слушающаяся своего хозяина.       Всего на мгновение Том проникся всепоглощающим уважением и даже… (трепетом?) перед Бобом Блоффисом, сумевшим настолько хорошо выдрессировать подчинённых.       — Отпускайте его, ребята, — руки Барри и Роя разжались, и Том рухнул на землю.       — Не делай так больше, ладно, парень? — бросил на прощание Боб, развернулся и пошёл дальше по лужайке, так, словно вся эта сцена была лишь очередной и далеко не единственной остановкой на его пути.       Крис присел на корточки рядом с Томом, наклонился и прошипел:       — Если б не Боб, я б тебя убил, понял, ты, мелкий педик?

***

      — Вот значит как? — Гарольд протёр лицо ладонью. — Мне он про это никогда не рассказывал. Мо Бобофит и Боб Блоффис… надо же.       — Никогда? — удивился Альбус Дамблдор, сидящий напротив него за шатким кухонным столиком.       Мужчина испустил протяжный, тяжёлый вздох:       — Послушайте, я знаю всё, что делал Том с того момента, как ему исполнилось восемь лет, что было до этого я узнал ровно пять минут назад, когда вы показали мне эти воспоминания или что это вообще такое? Я не знал ни где он жил, ни с кем, ни как и кто к нему там относился. Единственное, что мне сказали родители, это то, что наши матери дружили в школьные годы, и ни словом больше.       Он откинулся на спинку стула, вид у него был изнурённый. Глаза полуприкрыты, в их уголках залегли морщины, видно было, что Гарольд уже давно не спал. Волосы, подхваченные резинкой, в тусклом свете лампы выглядели серыми.       Альбус Дамблдор внимательно разглядывал бывшего ученика поверх очков-полумесяцев, замечая, насколько сильно болезнь ухудшила его состояние с момента их последней встречи.       Вены на руках и шее вздулись, рельефом проступая из-под мертвенно-бледной кожи. Пальцы рук Гарольд постоянно держал полусогнутыми, с каждым новым визитом Альбус отмечал, что сгибать и разгибать их для Гарольда становится всё тяжелее.       Раздался металлический лязг, и оба мужчины посмотрели на пол. Там, в углу, на тёплом пуховом одеяле годовалый ребёнок стучал своей маленькой ручкой в стенку одной из поставленных вокруг кастрюль, а по всему одеялу были разбросаны очищенные каштаны. Игрушек в доме Гарольда не нашлось, но малышу было весело и без них.       Несколько долгих секунд прошли в тяжёлом молчании — Гарольд пустым взглядом смотрел на маленького Гарри Поттера.       Альбус, знавший Гарольда с того момента, как тому исполнилось два месяца, никак не мог определить, какие мысли терзают мужчину.       Приёмник, до этого молчавший, внезапно забарахлил, и после нескольких протяжных гудков звонкий голос диктора объявил:       — А теперь для вас прозвучит песня Ким Карнес «Глаза, как у Бетти Дэвис», песня, вошедшая в топ года.       Гарольд даже не дёрнулся — в этом доме вся техника работала по каким-то своим законам, включаясь и выключаясь, когда вздумается. Директор же рефлекторно потянулся за палочкой, но поняв, что никакой опасности нет, принял прежнюю расслабленную позу.       — Никогда не слышал о такой певице, — с улыбкой заметил он. — Кто-то из молодёжи?       — Радио магловское, — ответил Гарольд. Он отвёл взгляд от увлечённо складывающего каштаны в самую большую кастрюлю мальчика и тоже откинулся на спинку. Руки он, насколько это было возможно, аккуратно сложил на коленях и всё равно поморщился от боли — по вздутым венам прошла дрожь, от локтей к пальцам, словно внутри них что-то ползло.       — А где?.. — Альбус огляделся, ища волшебный приёмник.       Гарольд покачал головой.       — Выкинул. Ничего не хочу знать. За год ни одного выпуска новостей не слушал, — он бросил взгляд на ребёнка. Тот, заметив, что на него смотрят, посмотрел в ответ, радостно улыбаясь. Две секунды, и мужчина отвернулся, прикрыв глаза. — И от этого ещё страшнее.       — Сегодня ночью Том…       — Я знаю, — безэмоционально бросил Гарольд. — Почувствовал.       «Она закроет тебе глаза. Она тебя знает — выл приёмник, — …считают её шпионкой»       — Зачем вы пришли? Рассказать мне эту историю? Спасибо. Но зачем?       — Я хотел посмотреть, как ты себя чувствуешь.       Сухие, потрескавшиеся губы Гарольда расплылись в улыбке.       — Неплохо. Для умирающего из-за ошибки молодости одинокого человека, мужа которого три часа назад убил годовалый ребёнок.       «Она закроет тебе глаза. Она тебя знает»       — Да заткнись ты, — рыкнул Гарольд.       Голос исполнительницы сменился. Из нежного женского он стал хрипящим, будто певица, в перерыве между строчками, выкурила пачку сигарет:       «Она уведёт тебя за собой и покажет новый мир»       — Там нет таких слов, — устало заметил Гарольд. Альбус удивлённо наблюдал, как приёмник начал подпрыгивать на небольших ножках, а стрелка, которой в теории должна была настраиваться частота, бешено завращалась.       «У неё глаза Бетт Дэвис» — словно грязное ругательство выплюнул всё тот же прокуренный голос, и на кухне воцарилась тишина.       — Узнаю старину Арчибальда, — заметил Альбус.       — Да, дедушка такое любил, — согласился Гарольд.       — И ты унаследовал эту любовь.       Гарольд посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, словно ища, что ещё могло значить это замечание помимо очевидного.       — Вы знаете, что я ничего не могу вам сказать, директор. Вообще ни про что. Собирайте свою коллекцию историй о Лорде сами. А я, так и быть, послушаю, — его взгляд опустился на неподвижные руки. — Пока есть время. Потом расскажете ребёнку, когда он вырастет и станет… Кем он там станет? Героем? Миссией? Забойной свиньёй? Не важно.       — Том вернётся.       — О да, и не раз, будьте уверены. Ну всё, хватит. У меня болит голова. Единственное чего я хочу, это напиться и уснуть. Зачем вы пришли сегодня? Именно сейчас. Ночью. С ребёнком.       — Мне кажется важным рассказать тебе эту историю.       — Ну так рассказывайте и выметайтесь, Мерлина ради!