Светотень

      Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — Гарольд раздражённо, Альбус внимательно. Последнюю фразу мужчина едва ли не прорычал. Невнятно и зло, как пёс, у которого вырывают из пасти очень понравившийся ему кусок мяса.       — Ну! — поторопил Гарольд. Забывшись, он даже начал нетерпеливо постукивать ногтями по столешнице, но искра боли, прошедшая от пальцев к плечу, отрезвила его. — Что ещё он сделал когда был ребёнком? Утопил кота в пруду? Задушил соседа по комнате? Ослепил троих глухонемых младенцев?       Взгляд директора стал ещё более внимательным, по спине Гарольда прошлись мурашки.       — С чего ты взял что он делал что-то подобное? — на лице директора появилось озадаченное выражение.       — Потому что он Тёмный Лорд, чего ещё от него ждать?       — Тогда он ещё не был Тёмным Лордом. Он был Томом Реддлом, восьмилетним мальчиком, на которого ополчился весь приют. Признаться, я не мало удивлён тому, что на его крики никто не сбежался, хотя окна были открыты.       Сначала Гарольд хотел выдвинуть в общем-то разумное предположение: просто Том успел насолить уже всему приюту, вот ему никто и не захотел помогать. Но потом до него дошло.       — Вы его… — на лице Гарольда отразилось замешательство, он по-детски удивлённо посмотрел на директора. — …жалеете? Он чуть не убил девочку.       — Увы, юные волшебники, особенно не знающие о своих силах, склонны калечить окружающих. В период обретения магии любое раздражение может вылиться в трагедию. Что и произошло с Мо Бобофит.       — Это не повод его оправдывать.       — Разумеется, где-то глубоко в душе он желал причинить девочке боль, как и любой человек, чувства которого сильно задели.       Гарольд смотрел на него немигающим взглядом. Что-то не складывалось. В его тщательно собранной картине мира появились лишние, никуда не вписывающиеся детали.       — Вы… Зачем?       — События нами увиденные произошли осенью тридцать четвёртого года…       — За месяц до того, как мой отец забрал его к нам?       Совсем недолго.       — Да, именно, мальчик мой, именно, — ещё один пристальный взгляд поверх очков-половинок. Гарольду показалось, что ему пытаются что-то втолковать, что-то такое, о чём он ни знать, ни думать не хотел. — Могу я рассчитывать на чашку чая?       Гарольд наклонил голову, несколько озадаченный внезапной сменой темы. Впрочем, он был рад отвлечься.       — Да, разумеется, сейчас заварю.       На столе стояла картонная коробка, полная белых баночек без крышек. Гарольд вытащил одну баночку и высыпал на ладонь три белые таблетки — одну сунул в рот, две другие положил в карман.       — Магловское обезболивающее, — пояснил он. — Действует не хуже некоторых зелий.       Если исходить из того, что многие зелья не действуют вообще.       — Как твоё самочувствие? — спросил директор, разглядывая его руки.       Гарольду не нравилось, когда на них смотрят, именно поэтому он предпочитал носить перчатки. Но сегодня у него не было ни времени, ни сил надевать их — звонок в дверь застал его прямо перед домашним баром, в котором ещё с дедушкиных времён хранился коньяк.       — Приемлемо, — опять же, если учитывать более чем двадцатилетнее соседство с ноющей болью. — С холодами станет хуже, но пока что терпимо. В любом случае, здесь лучше, чем в Азкабане.       А вот это было чистой правдой. Там, в постоянной сырости и холоде, без лекарств он бы не продержался и недели. И даже такая перспектива год назад казалась ему весьма радужной. Когда же директор предложил обменять Азкабан на непреложный обет остаток жизни провести в дедушкином доме с лекарствами, горячей едой и отоплением он согласился, почти не раздумывая.       Гарольд встал из-за стола. Кухня была маленькой и плотно заставленной — плита, стол для готовки, мойка и холодильник теснились у северной стены, а маленькое окошко, занавешенное грязными шторами, выходило на поляну перед домом. В углу, между стеной и мойкой, играл Гарри. Гарольд старался не смотреть в его сторону. На деревянном полу между столом и плитой темнело уже едва заметное мокрое пятно.       Банка с заваркой стояла в нижнем ящике, чтобы достать её пришлось присесть. Привычно открыв ящик пальцами ног, он вытащил банку левой рукой, игнорируя укол боли, слегка заглушённый быстродействующим обезболивающим.       Заварочный чайник стоял где-то наверху, его достать столь же безболезненно не получится. Сам он им не пользовался (как и всем, что лежало выше уровня его плеч), насыпая заварку прямо в кружку или (в особо паршивые дни) довольствуясь кофе, банка которого всегда стояла на столе.       Он помедлил, раздумывая, как достать чайник с минимальным дискомфортом для рук. С этой проклятой болезнью любое действие превращалось в квест.       — О, не стоит утруждаться, я сам вполне могу… — видимо заметив его замешательство, директор потянулся за палочкой. Заметив это краем глаза, Гарольд резко развернулся на пятках.       — Не вздумайте! — вскрикнул он, в панике делая шаг вперёд и выбрасывая руку, чтобы перехватить кисть директора.       Его прошиб озноб.       По руке сначала пробежала волна холода, потом медленно начал разгораться жар. Гарольд прикусил губу, готовясь к боли. За жаром пришла искра, она началась в трёх пальцах — мизинце, безымянном и среднем, разрядом прошла по кисти, перекинулась на руку и закончив путь в плече пошла на повторный круг. На лбу мужчины выступил пот, вены вздулись, чернея. Гарольд чувствовал, как по ним что-то ползёт, какой-то комок слизи двигался там внутри.       На секунду ему показалось, что он упадёт, но ноги удержали. Медленно, очень медленно он начал опускать руку, это необходимо было сделать сейчас, пока не прошла боль и мышцы не закостенели в судороге. Через вечность ему это удалось, и рука повисла вдоль тела, мышцы атрофировались, он перестал их чувствовать.       Гарольд открыл глаза — взгляд директора мог ровнять с землёй скалы и топить полярные льды. Что именно случилось и почему на него так смотрят удалось понять далеко не сразу. Но, наконец, память вернулась.       Вот ведь, попался. Тебя буквально поймали за руку.       — Гарольд, ты и сейчас продолжаешь свою работу, не так ли? — продолжая сверлить его взглядом, спросил Дамблдор.       Где-то на краю сознания вспыхнуло раздражение. Его пришлось проигнорировать.       — Куда мне, даже перо в руки взять не могу.       Он поднял левую руку, аккуратно протянул вперёд ладонью вверх, начал так же медленно сгибать пальцы так, словно держал невидимое перо.       Большой и указательный пальцы замерли в сантиметре друг от друга. Гарольд смотрел на них болезненным взглядом. Было очевидно, что больше согнуть он их не может.       Директора эта демонстрация, кажется, убедила.       — И всё равно не колдуешь.       — Моя работа, даже если я ей не занимаюсь, всё ещё на месте. Одно заклинание, и мы взлетим на воздух.       В подвале под домом ещё с дедушкиных времён залегла лаборатория, полная созданных им самим механизмов, к которым теперь прибавились и работы его внука. Весь дом был забит переделанными, перестроенными или просто разобранными магловскими приборами — часами, рациями, радиоприёмниками. И каждый из них мог взорваться от малейшего всплеска волшебства на расстоянии менее двадцати метров от дома.       Директор понимающе покивал, но Гарольду показалось, что на этот раз ему точно не поверили. Ну и пускай. После его смерти здесь в любом случае всё обыщут, если не авроры, так сам Дамблдор, и он не настолько дурак, чтобы, зная об этом, оставлять что-то важное.       Директор встал, прошёл к ящику и, достав оттуда чайник, поставил на стол. Длинная фиолетовая мантия, расшитая звёздами, волочилась по полу, цепляясь за плохо отшлифованные доски, и в какой-то момент полностью перекрыла почти высохшее пятно на полу.       Почти высохшее пятно.       Сегодня ночью ему не спалось — смутное ожидание непонятно чего заставляло его ворочаться с боку на бок, прокручивая в голове какие-то очень странные мысли.       В итоге, ближе к полуночи, так и не уснув, он всё же встал и пошёл на кухню за чашкой чая с валерьянкой. Ровно в полночь, когда чайник закипел, он аккуратно поднял его с плиты, и именно в этот момент почувствовал.       Сначала ему показалось, что начался приступ. Более того, что начался его последний приступ. Невидимые нити внутри сначала натянулись, а потом их словно бы кто-то оборвал. Появилось расплывчатое изображение небольшой комнаты, ребёнка в детской кроватке, лежащей на полу женщины, раздался детский крик… И снова наступила тишина.       Перед взглядом появилась деревянная кухня дедушкиного дома. На полу валялся опрокинутый, но, кажется, целый чайник, на пол, обжигая босые ноги, лился кипяток.       Гарольд стоял, облокотившись спиной на мойку.       Сейчас доски почти высохли, только тёмный контур напоминал о пролитой воде, ноги тоже почти не болели. Только ощущение чего-то оторванного и выкинутого в груди никуда не делось.       Какая глупость.       — Ты, должно быть, не знаешь. Младшего мистера Крауча арестовали неделю назад, суд состоится в воскресенье.       Гарольд поднял на него затуманенный взгляд. Дамблдор уже снова сидел за столом, чайник шипел, готовый засвистеть. Сколько он так простоял? Пару минут, наверное.       Левой рукой он полез в карман, нащупал таблетки и закинул в рот сразу две.       — Барти? Барти Крауча младшего? Но его отец… О Мерлин, да ему же и девятнадцати нет. Не станут же они!.. — мужчина отдёрнул себя, прекрасно зная — станут, ещё как станут.       Гарольд закрыл глаза, пытаясь не выдать насколько сильно его покоробило это известие. Восемнадцатилетний (семнадцатилетний, когда он видел его в последний раз) мальчишка. Тощий, пронырливый и без сомнения талантливый. Сын весьма успешного папочки, которого карьера всегда, с самых школьных времён, интересовала куда сильнее красавицы-невесты и старухи-матери.        — Глава Департамента по магическому законодательству уже изъявил желание отречься от сына, пока что только в узких кругах.       Барти Крауча старшего он помнил ещё со школьных времён. Тогда он находил его весьма забавным. Крикливый гриффиндорский староста на два года младше их с Томом, любящий продемонстрировать свою важность окружающим.       «Пойдёт в министерство по головам», — как-то раз сказал о нём Слизнорт во время очередного собрания его клуба, на которое Гарольда приволок Том. И оказался прав.       Его молчание, видимо, оказалось слишком продолжительным, и теперь Альбус смотрел на него вопросительным взглядом.       — Простите, для меня это несколько… — он заколебался, подбирая слово — Странно. Я, видимо, слишком избалован.       Непомерно.       Единственный ребёнок в семье, родившийся, когда обоим родителям было под сорок. Долгожданный и желанный как никто другой. С самого детства к нему относились как к чему-то очень особенному, необыкновенному. Его вырастили так, что Гарольд никогда не стремился стать лучшим — он просто им был. По крайней мере для мамы с папой.       Он просто знал, что даже если бы Распределяющая Шляпа на весь Большой Зал объявила, что единственное за всю жизнь, что у него и правда получится, — это закручивать гайки, а никак не колдовать, что он практически сквиб и по-хорошему должен убираться из Хогвартса, они бы не слишком расстроились. И тем более не стали ругаться.       Гарольд чуть было не спросил, где и за что поймали мальчишку, но в последний момент опомнился — возможно, у аврората не было весомых обвинений против Барти. В конце концов, тот очень редко ходил на полевые задания, и своими расспросами он мог сделать только хуже.       Возможно, ему стоило остаться, и тогда этого бы не случилось.       А твой собственный муж придушил бы тебя посреди ночи. Придушил бы в вашей общей постели, а утром, как ни в чём не бывало, пошёл на собрание Ближнего круга.       Нет, он не мог остаться, просто не мог. А сейчас уже всё потеряно. Один из фрагментов души уже был безвозвратно утерян, осталось всего пять, а значит Том никогда не станет таким как прежде.       А если бы ты остался. Попытался бы найти и снова собрать вместе фрагменты, то всё было бы как прежде.       Нет, не было бы. Ему бы не позволили это сделать. Он даже не знал, где они находятся. Том не доверял ему настолько, чтобы рассказать. Он вообще никому не доверял.       Ещё скажи, что на то не было причин.       Были. Причины были и веские. С этим он спорить не собирался.       Находясь в крайне задумчивом состоянии, Гарольд разлил чай по чашкам и поставил одну перед директором, вторую взял в руки. То ли от тепла, то ли от таблеток укола боли не последовало.       — Да, к сожалению, в наши времена семьи уже не так крепки, как прежде, — печально согласился директор.       — Что? — переспросил Гарольд — А! Да-да, конечно.       Из Азкабана ещё никогда никто не сбегал, а за связь с Тёмным Лордом парнишке вполне могли дать пожизненное.       Внезапно, в окно ударил яркий электрический свет, и Гарольд испуганно подпрыгнул.       О Мерлин, что это?       Он шагнул к окну и отдёрнул пыльные занавески, чихнув от слетевшей с них пыли. Дом дедушки стоял немного в стороне от магловской деревни, и гости здесь были крайне редким событием.       Чтобы разглядеть хоть что-то за бьющим в глаза светом, пришлось подождать, но в конце концов он смог различить подъезжающий к дому мотоцикл с коляской, за штурвалом которого сидел Рубеус Хагрид.       — Что он здесь делает? — насторожился Гарольд. Насколько он знал, никто кроме Дамблдора был не в курсе его местонахождения.       — Я попросил его заехать сюда за Гарри, — пояснил директор, поднимаясь со стула. — Он присмотрит за ним до утра, пока я закончу свои дела.       — А куда потом? — спросил Гарольд, имея ввиду ребёнка.       — У Лили есть старшая сестра. Она живёт недалеко отсюда с мужем и сыном.       — Магла? — уточнил Гарольд. Директор кивнул. — А Сириус чем вам не нравится? Он всё же крёстный.       — Боюсь, он сейчас не в том состоянии, чтобы присматривать за ребёнком, — печально вздохнул Дамблдор.       Тарахтение мотора стихло. Свет погас.       — Том?       Нет. Скорее всего нет.       — Мистер Блэк очень тяжело переживает смерть лучшего друга. Присмотри пока за Гарри, хочу переговорить с Хагридом. Он не знает, что ты здесь. Я сказал, что хочу навестить старого друга.       И директор вышел из кухни. Через полминуты скрипнула дверь. Ещё какое-то время Гарольд наблюдал, как громадный полувеликан слезает с мотоцикла. Вид у него был подавленный — голова опущена, обычно косматая борода прилипла к шубе, мокрая, возможно, от дождя, но скорее всего от слёз.       Увидев директора, Хагрид пробасил что-то неразборчивое, достал из кармана большой, размером со скатерть платок и начал сморкаться. Директор сказал что-то в ответ. Возможно, попытался успокоить.       Гарольд отошёл от окна и поставил кружку, которую всё это время сжимал в пальцах, на стол. Никакого дискомфорта. А вот это уже ненормально. Даже слишком.       Маленький Гарри повалился на живот, хихикая. Ребёнок, не понимающий, что четыре часа назад остался совсем один.       Из-за тебя! Из-за твоего чёртового мужа, которого ты сначала запустил до такого состояния! А потом сбежал, и теперь не хочешь даже попытаться что-то исправить!       Нечего исправлять! Том всегда был таким! Даже в детстве, до того, как они познакомились, он был рад, что Мо больно!       О да, рад до одури. Всю жизнь ходил улыбался. Ты его и полюбил таким радостным оттого, что он покалечил нравящуюся ему девочку, да?       Но разве странно для маленького ребёнка радоваться победе? Радоваться тому, что обидчик получил по заслугам?       Нет. Том был совсем другим. Он помнил его совсем другим. Да, не весёлым, беззаботным мальчиком (таким Тёмный Лорд не был вообще ни в каком возрасте), но уж точно не монстром, которому в радость чужие страдания. Вполне милым, общительным ребёнком.       И у тебя есть возможность этого ребёнка вернуть. Пресловутый второй шанс. Почти как путешествие во времени. Разве это не прекрасно?       Гарольд сел на край одеяла рядом с Гарри, отодвинув в сторону сковородку, и взял мальчика на руки, тот довольно заулыбался. Руки послушно подчинились. Снова ни одного укола.       Видишь? Тебе не дожить даже до зимы. Твой труп найдут через три дня после того, как он остынет, а этот мальчик, родители которого умерли по твоей вине, вырастет и будет убит твоим дражайшим мужем, тоже по твоей вине.       Гарри завертел головой, ища оказавшиеся теперь вне зоны доступа каштаны. Гарольд взял с одеяла две штуки и протянул ему, малыш с восторгом начал бить их друг о друга.       Том, Барти, Гарри… И всё по твоей вине.       Гарольду внезапно пришло в голову, что он и сам точно так же много лет назад играл на этом самом полу с каштанами и кастрюльками. Только тогда на столе громоздился целый ворох чертежей, а на единственной (ныне выброшенной) табуретке сидел сутулый, занятый работой дедушка.       Как же давно это было. Даже Том ещё не появился. Шанс. У тебя есть шанс всё вернуть.       Мужчина потряс головой, отгоняя эту мысль. Какой ещё шанс? Не было у него никакого шанса. Всё уже кончено — он умрёт, Том воскреснет, Барти сядет в Азкабан, а Гарри отправится жить к тёте с дядей (а потом, скорее всего, тоже умрёт).       Рука словно сама (Гарольд готов был поклясться, что сама!) скользнула в карман и вытащила оттуда на свет божий маленькую серёжку-гвоздик с фиолетовым камнем.       Кончики пальцев, сжимающих серёжку, начало покалывать — боль возвращалась. Плохо. Очень плохо.       Так всегда было перед особенно сильными приступами — боль прекращалась, и руки, если на них не смотреть, ощущались как совершенно здоровые. И чем дольше было это затишье, тем сильнее был приступ.       Самый сильный с момента его переселения сюда был весной, когда столбик термометра за одну ночь преодолел расстояние от минус пятнадцати до плюс шести. Ведущие новостей назвали это выдающейся природной аномалией, Гарольд назвал это адом, воцарившимся на земле. Тогда руки не беспокоили его от пробуждения и до самого обеда, а следующие три дня после температурного скачка он не мог встать с кровати, словно пребывая в каком-то кошмарном сне, выход из которого был только в ещё более страшный кошмар.       Нет, ничего он не собирается делать.       Гарольд посмотрел на дверной проём, где несколько минут назад исчез Альбус Дамблдор, потом на окно… Что происходит за ним с пола было не разглядеть, но вставать с ребёнком на руках он не решился, а оставить его на полу оказалось неожиданно страшно.       С поляны не доносилось ни звука.       Что они там делают?       Для чего Дамблдор вообще пришёл? Оставил Гарольда одного с ребёнком, убившим Тома. Разумеется, он не собирался с ним ничего делать. Правда не собирался. Гарольду стало не по себе, и он прижал Гарри к груди сильнее, словно тот был игрушкой. Но ребёнок игрушкой не был и отозвался протяжным воем, начав вырываться. Зажатые до этого в маленьких кулачках каштаны выпали и покатились по деревянному полу.       О Мерлин!       Гарольд, не зная толком, что делать (последнего ребёнка он держал на руках лет тридцать назад) принялся то поднимать, то опускать малыша. Рёв не утих, пухлое личико стало ещё более красным от слёз.       — Не плачь, — попросил Гарольд.       Скрипнула дверь, в коридоре послышались приближающиеся шаги, и мужчина внезапно понял, что другого шанса сделать хоть что-нибудь у него не будет никогда. Сейчас директор войдёт в комнату, поблагодарит за чай, скажет ещё какую-нибудь обыкновенную для него глупость, заберёт Гарри, а Гарольд останется совершенно один с приближающимся приступом.       Мужчина снова посмотрел на ребёнка — тот казался невероятно маленьким, просто крошечным. Выдержит ли это тельце сразу две души? Кто знает. И проверить никак нельзя. Да и некогда.       Конечно, если пожаловаться директору на плохое самочувствие, тот, скорее всего, останется и у него появится время подумать хотя бы до утра. Но тогда…       Внезапно Гарольд очень испугался. Он даже не понял, чего именно. Ему просто стало очень страшно. Перспектива до самого утра просидеть рядом с ребёнком, которого он хотел использовать, представилась невероятно жуткой. А ещё страшнее было то, что он понял, что если оставит себе время на раздумья, то непременно выберет тот вариант, в котором остаётся дожидаться смерти в одиночестве.       Маленький Гарри неожиданно замолчал, с недоумением глядя на него.       Весёленькое же у тебя сейчас должно быть лицо.       Мысль вышла мрачной. А какой ещё может быть мысль человека, готовящегося воткнуть гвоздик в ухо маленького мальчика?       Шаги приблизились, и появившийся в дверном проёме секундой позже Альбус Дамблдор увидел весьма безрадостную картину.