heartwarming

Танцы были для Чимина всем — воздухом, пищей, водой, тем, что придавало и отбирало силы, было его вдохновением и всепожирающим ничем, они были его жизнью, неважно как мало оставляло свободного времени на учебу, личную жизнь, встречу с друзьями (которые в итоге отвернулись от него) и родителями. Он не возмущался, принимая всё как должное — если ты стремишься к чему-то, ничто не должно мешать на пути к достижимому. Всё или ничего, любил приговаривать Чимин, когда что-то не получалось. Или когда по сторону линии доносилось недовольное и разочарованное в жизненном выборе сына молчание отца. Казалось, лишь два человека в этом мире понимают его — наставник и новенький парень-пианист, подрабатывающий на выходных для их балета. Он забавный, когда думает, что никто не замечает его восхищеных взглядов, направленых на танцоров. Как глаза бусинки блестят, наблюдая из-под челки за плавными и сильными движениями балерунов. То, как каждый взмах рукой, сопровождается уверенным толчком ног, поднимая тело вверх, как перышко. Чимину нравится наблюдать за тем, как кто-то смотрит на него так, как будто он особенный, как будто ничто в этом мире не значит больше, чем парень, омываемый белым свечением софита. Центр сцены — как центр мира для этого пианиста и Чимин в нём ядро, дарующее жизнь, продлевающее её и отбирающее в один миг. Чимин видит всё и пользуется этим. Он ловит его взгляд во время практик, отвечает своим — полуприкрыв веки и украшая губы легкой ухмылкой — смотри, малыш, это всё для тебя. И только для тебя. Они кидает «случайные» взгляды после выступлений, спускаясь за кулисы весь уставший, мокрый от пота, но довольный от количества аплодисментов и безошибочного исполнения — ему отвечают восхищенным, блестящим взглядом и неловкими комплиментами — это было… это было… Он часто теряется в словах, не зная как описать те чувства, которые пробуждает в нём танцор с его танцами — что-то схожее Юнги ощущает садясь за пианино, опуская пальцы на клавиши и проигрывая на пробу пару нот. Это что-то выше принятых и приземленных «люблю» или «зависим». Это что-то на духовном уровне. Они одни в опустевшем зале — остальные разбрелись по домам или отпраздновать, Чимину не интересно, он дожидается когда дверь в последний раз хлопнет, когда последнее прощание отобьется от стен, когда верхний свет потушат, оставляя полумрак. Он ждет, когда в приглашающей манере прозвучат первые ноты, нажатые невпопад. Чтобы дать знак, что он здесь. Что он остался. Что он ждёт. И Чимин улыбается про себя, смотря на свое отражение — оголенное тело прикрыто лишь атласной белой рубашкой, что была на нем во время его выступления. Он делает шаги — аккуратные, отточенные многолетней практикой, бесшумные, крадущиеся. Он подбирается ближе, оплетает собой чужое разгоряченное тело. Чимин не видит эмоций на чужом лице, когда парень резко разворачивается, подбирая танцора за бедра и усаживая на блестящую поверхность пианино. Чужие ладони ласково, почти не касаясь кожи, проводят вдоль мягкости бёдер, посылая миллион мурашек, заставляя мелко задрожать и в порыве прижаться грудью к чужой. Но рука останавливается, сжимает, поглаживает, снова ведёт и Чимин не знает куда себя деть — руки цепляются за ткань футболки, мнут, превращая в мессиво, он тихо поскуливает, кусает нижнюю губу, и пытается не сводить бёдер — а они ещё даже толком не начинали. Чимина бросает с холода в жар и обратно, он чувствует как руки перебираются под легкую ткань рубашки, оглаживает бока, задевает кожу ногтями, ведёт выше к соскам и сжимает легко для пробы. Чимин выгибается, просит тихо «ещё!», и не сдерживает громкого стона, когда пальцы выкручивают нежную кожу с силой. Он не сдерживается, дышит громко, не давит голоса, рвущегося из глубины гортани, не удерживает себя от ответных касаний — шарит по чужой спине, вплетает пальцы в черные волосы, тянет их, или сжимает, выдавливая чужой полу-стон полу-рык. Они целуются смазанно, кусаясь, оставляя метки на телах друг друга. Они не сдержаны в выражении своих чувств и действий — как будто впервые они разрешили отпустить самих себя. Чимин закидывает голову назад, смотрит на тусклые огоньки софитов, и видит как они плывут перед глазами, смешиваются в воронку из цветов, как ходят вперед-назад в такт движениям — не тех, что часами ранее, а новым, немного резким, неумелым, но чувственным и трепетным. Он кусает губу сильнее, чувствуя себя на грани. Он сжимается сильнее, доводя себя до конца, и помогая парню. Чимин лежит растленной звездой, сияющей на черном фоне пианино, уставший, потный, но довольный проделанной работой и… Ему не нужны оплодисменты в этот момент, чтобы понять, что он был хорош, что он замечательно справился. Стоит лишь разлепит веки, чтобы увидеть это всё в глазах напротив.