Самое опасное искушение — то, что запрещено вдвойне

Десять лет. Они пролетели как один долгий, насыщенный, порой сумасшедший, но бесконечно счастливый день. С тех пор как «МММ» прочно утвердились на музыкальном Олимпе, став одной из самых уважаемых групп второго поколения, а Agust D, так и не раскрыв своего лица, стал живой легендой андеграунда и культовым продюсером, их жизнь обрела новое, спокойное и глубокое русло. Это была уже не бурная горная река, а полноводная, уверенная в своём течении река, несущая свои воды в океан вечности. Их квартира теперь была больше. Не показной пентхаус, но просторное, продуманное до мелочей жилище на одном из верхних этажей, с панорамными окнами, в которые вписывался весь вечерний Сеул, сияющий как рассыпанное по бархату ожерелье. Здесь, в гостиной, украшенной к Новому году гирляндами и традиционными узорами «ходок», пахло мандаринами, сладким ттоккуком и едва уловимым ароматом сосны от огромной живой ели, которую они выбирали вместе, как и всё в их жизни. На огромном диване, вперемешку с мягкими подушками и вороватыми кошачьими взглядами Мерлина и Мони (Мони подарок Тэхёна на трёхлетие их совместной жизни), расположилась вся их странная, но невероятно родная семья. Чимин, в возрасте двадцати восьми лет, выглядел по-взрослому собранным и… осевшим. Исчезла угловатость мальчика, сменившись уверенной пластикой мужчины, знающего себе цену. Детская мягкость в его чертах никуда не делась, но теперь её обрамляла твёрдость, отточенная годами в напряжённом графике, ответственностью перед фанатами и сложными переговорами с продюсерами. Юнги, в тридцать четыре, казался… умиротворённым. Те резкие, будто высеченные из гранита черты, что когда-то служили ему маской, сгладились, смягчились. Глубокие тени под глазами, бывшие его вечными спутниками, почти исчезли. А в глазах, которые когда-то знали только боль, вину и яростный огонь творчества, теперь жили тишина и глубокое, непоколебимое счастье, похожее на дно древнего озера. Он сидел, обняв Чимина за плечи, и наблюдал за происходящим с лёгкой, почти незаметной улыбкой, играя пальцами в мягких волосах на затылке парня. Напротив, немного смущённые, но сияющие внутренним светом, сидели родители Чимина. Их принятие далось нелегко и стало отдельным, многолетним романом со своими драмами и кульминацией. Чимин до сих пор с фотографической точностью помнил тот сложный, полный напряжённого молчания и звенящего бренчания палочек о тарелки ужин пять лет назад, когда он, собрав всю свою недетскую храбрость, привёл Юнги в родительский дом. Помнил каменное, непроницаемое лицо отца, смотрящее куда-то мимо, и полные слёз, растерянные глаза матери. «Ты уверен, сынок? — спрашивал тогда отец, избегая прямого взгляда. — Это… это такой сложный, тернистый путь. Люди не поймут. Мир жесток». «Это мой путь, папа, — отвечал Чимин, не опуская глаз, чувствуя, как ладонь Юнги на его колене сжимается в твёрдый, поддерживающий кулак. — И он, вопреки всему, делает меня по-настоящему счастливым. Счастливым и… цельным. Юнги делает меня сильным. Он не ломает меня, а строит». Шли месяцы, сменялись сезоны. Они видели, как сияет их сын на экранах, как он выходит на сцену, держа в руках первые серьёзные награды. Как он, уже взрослый, самостоятельный мужчина, добивается успеха, о котором они, выходцы из другого поколения, и мечтать не могли. И как этот молчаливый, на первый взгляд суровый мужчина, Мин Юнги, смотрит на их мальчика — не как на объект мимолётной страсти или греха, а как на равного, как на партнёра, как на свой дом, свою тихую гавань. Ледяная стена непонимания медленно, по капле, таяла. Сначала осторожные, дежурные звонки, потом совместные, всё менее натянутые ужины, а теперь вот — они здесь, в их доме, чтобы вместе встретить Новый год. И главный, неукротимый источник хаоса и радости в этот вечер — шестилетняя Суа, младшая сестра Чимина, нежданный и прекрасный «подарок» от родителей, появившийся на свет уже в США. С двумя торчащими в разные стороны хвостиками, веснушками на носу и смышлёными глазками-бусинками, она была живой, говорящей копией Чимина в её возрасте. Суа, с энтузиазмом доев свой тток, слазила с дивана и решительно направилась к брату. Она ткнула пальчиком в его колено. — Опа́, — сказала она, используя почтительное обращение к старшему брату, но в её тоне слышалось чистое деловое любопытство. — Что, малыш? — улыбнулся Чимин, откладывая свои палочки. — А где твоя девушка? — с разрушительной, присущей только детям прямотой спросила Суа. В гостиной на секунду повисла звенящая, неловкая пауза, нарушаемая лишь тихим мурлыканьем Мони. Родители замерли, перестав жевать. — У всех старших братьев ребят в моей группе в садике есть девушки. Ну, как парочки. А у тебя нет. Ты что, не нравишься девчонкам? Ты, вроде, красивый. Чимин фыркнул, не сдерживая смеха, а Юнги прикрыл рот ладонью, но его плечи предательски задрожали. — У меня нет девушки, Суа-я, — терпеливо, объяснил Чимин. — Почему? — не унималась девочка, переведя свой изучающий взгляд на Юнги. — А у тебя, Юнги-оппа, есть девушка? Юнги покачал головой, его глаза, полные веселья, были прикованы к маленькому следователю. — Нет, малышка. У меня тоже нет девушки. Суа нахмурила свои маленькие, аккуратные бровки, пытаясь решить эту невероятную логическую загадку. Она посмотрела на них обоих, сидящих так близко, на руку Юнги, лежащую на плече брата, на их переплетённые ноги под кофейным столиком. И её внезапно осенило, как будто она нашла недостающий пазл. — Аааа… — она протянула многозначительно, и её лицо озарилось триумфальной улыбкой. — Поняла. Вы же лучшие друзья, да? Как я и Чжинхи! Мы тоже всегда вместе, мы best friends forever! Мы едим один сок на двоих и держимся за руки на прогулке! На этот раз сдержаться не смогли все. Гостиная огласилась счастливым, очищающим смехом. Последние остатки напряжения окончательно растаяли, как утренний туман под солнцем. — Да, что-то вроде того, — улыбнулся Юнги, подмигнув ей. — Только мы… best friends навсегда. Навеки. — Круто! — удовлетворённо заключила Суа, как будто только что поставила точку в глобальном исследовании, и побежала обратно к ёлке, чтобы проверить, не появились ли под ней новые подарки. Взрослые продолжили беседу, разговор плавно перетёк на нейтральные и тёплые темы: о работе отца в корейском филиале американской компании, о том, как мама осваивает новые рецепты корейской кухни после долгого перерыва, о планах на предстоящий отдых. Юнги, поймав взгляд Чимина, незаметно кивнул в сторону балкона и так же бесшумно поднялся с дивана. Чимин, спустя пару минут, последовал за ним. Ночной зимний воздух на балконе был холодным, колючим и до боли свежим. Он обжигал лёгкие, но был невероятно бодрящим. Где-то вдалеке, над силуэтами небоскрёбов, уже начинали взрываться первые, робкие фейерверки, окрашивая чёрный бархат неба в синие, красные и золотые вспышки, похожие на гигантские цветы, расцветающие и умирающие за одно мгновение. — Best friends навсегда, а? — с тёплой, немного насмешливой ухмылкой проговорил Чимин, прислоняясь к холодным перилам рядом с ним. — А что? Разве это не так? — Юнги повернулся к нему, его тёплые руки легли на талию Чимина, притягивая его к себе, к источнику тепла. — Ты мой лучший друг. Мой партнёр. Мой самый строгий критик и самая преданная группа поддержки. Моя муза, из-за которой до сих пор пишутся самые пронзительные строчки. И мой дом. Слово «друг» — слишком мало, бедно, но для шестилетнего философа с косичками, думаю, сойдёт. Они стояли молча, глядя на бесконечное море огней города, который был немым свидетелем всей их истории — от той ночи, полной боли и всепоглощающего стыда, до этого момента абсолютного, безоговорочного покоя и тихой радости. — Когда я думаю о том, как всё начиналось… — тихо, почти шёпотом, начал Чимин, его дыхание превращалось в маленькое облачко пара. — Не думай, — так же тихо, но твёрдо прервал его Юнги. — Всё, что было тогда, вся эта боль, все эти ошибки и невыносимая тяжесть… они были камнями, из которых мы вдвоём построили этот дом. Они привели нас сюда. К этой двери. К этой ночи. К твоей маленькой сестре, которая с пристрастием допрашивает нас о наших сердечных делах. Я ни на что не променял бы это. Ни на одну самую громкую славу, ни на один миллион, ни на всеобщее признание. Это — моя настоящая награда. Внизу, на улице, часы на старой ратуше начали отбивать полночь. Глухой, бархатный бой, казалось, раскачивал сам воздух. И тут же, как по мановению дирижёрской палочки, со всех балконов, из всех окон тысяч и тысяч квартир донёсся всеобщий, радостный, немного истеричный крик: «С Новым годом!». Небо полыхнуло не каскадом, а целой симфонией огня — золотые ивы, багровые хризантемы, серебряные дожди, синие колокольчики. — С Новым годом, Чимин, — прошептал Юнги, поворачиваясь к нему всем телом, его тёмные глаза отражали весь этот фантастический фейерверк. — С Новым годом, Юнги, — ответил Чимин, прикасаясь лбом к его лбу, замыкая их в своём маленьком, невидимом для всего мира куполе. Их поцелуй был не страстным, не жадным, а скорее… запечатывающим. Как финальный, торжественный аккорд в длинной и сложной симфонии. Как печать на обещании, которое они дали друг другу десять лет назад в маленькой студии, пахнущей сигаретным дымом и отчаянием, и которое с каждым прожитым годом становилось только крепче, прочнее, незыблемее. Сзади, из гостиной, послышался стремительный топот маленьких босых ног по тёплому полу. — Опа! Юнги-оппа! — пронзительно крикнула Суа, выскакивая на балкон и хватая их обоих за руки. — Мама говорит, пора заходить, сейчас будем есть сладкий тток! И чтобы вы немедленно закрыли дверь и не простудились, а то будете всю зиму сопливыми! Они рассмеялись, уже не скрывая своих чувств, и позволили ей, этой маленькой, неугомонной повелительнице, втащить их обратно, в свет, тепло и уют их общего дома. Не успели они снять верхнюю одежду, как в квартире сработал домофон. Чимин подошёл к панели, на экране которой отображались два знакомых, смеющихся лица — одно с знаменитой «квадратной» улыбкой, другое — с более сдержанной, но не менее счастливой. — Впустите бродяг с шампанским! — раздался голос Тэхёна. Через минуту в прихожей стояли Тэхён и Чонгук, запорошенные первыми хлопьями начинающегося снега. Тэхён, теперь уже дипломированный дизайнер с собственным небольшим, но модным брендом уличной одежды, был по-прежнему энергичен, как электровеник. Чонгук, работавший в правоохранительных органах и выглядевший так, будто только что сошёл с обложки журнала, нёс в руках бутылку дорогого шампанского и коробку с изысканными десертами. — С Новым годом, семья! — провозгласил Тэхён, заключая в объятия сначала Чимина, потом Юнги. — Чонгук-е, быстро разувайся, не тащи снег на их идеальный паркет! О, Суа-я! Вырастила уже! Суа, которая обожала Тэхёна за его бесконечные фокусы и дурачества, с визгом бросилась ему на шею. Едва они успели расстегнуть куртки, как домофон прогудел снова. На этот раз на экране была улыбка, такая же солнечная и беззаботная, как десять лет назад. — А вот и я! Не думали, что от меня так легко отделаться? — послышался голос Хосока. Он влетел в квартиру, как ураган, с гитарным чехлом за спиной и пакетом, полным разных снэков. Студия в которой он тренироваться давно превратилась в преуспевающий хореографический центр, и теперь он там является главным тренером. — Хосок-оппа! — обрадовалась Суа, получившая от него на прошлое Рождество набор профессиональной детской косметики (к ужасу матери). Квартира наполнилась гулом голосов, смехом, звоном бокалов. Тэхён с Хосоком о чём-то горячо спорили, размахивая руками, Чонгук помогал родителям Чимина накрывать на стол, а Суа, устроившись между Юнги и Чимином, с важным видом объясняла им правила новой настольной игры, которую подарил ей Тэхён. Юнги откинулся на спинку дивана, обняв Чимина за плечи, и окинул взглядом эту картину. Его дом. Его семья. Его счастье, которое когда-то казалось ему навсегда утраченной, невозможной роскошью. Он поймал взгляд Чимина и без слов улыбнулся ему. Всё, что нужно было сказать, уже давно было сказано. Взглядами, прикосновениями, тихими вечерами и этим шумным, тёплым праздником. Они построили его вместе. И он стоял на фундаменте, крепче любого бетона — на прощении, принятии и любви, которая прошла через огонь и воду, и оказалась сильнее всего на свете.