Далекий свет

Таня сидит за партой и задумчиво вертит финский ножик в руках. Зиночка, ее одноклассница, тоже на него посматривает — с уважительным интересом. — А вдруг он хулиган какой? — спрашивает. — А что сразу хулиган? — возражает Таня. — Может он по дереву вырезает? Зиночка хмыкает. Урок начнется через пять минут, но мысли в сторону математики не идут. Да и куда им — когда в рюкзаке, в отдельном потайном кармашке, обнаруживается финка, явно не Танина, чужая. У Тани щемит сердце, ей страшно, гордо и радостно одновременно. Это не просто ножик, это знак того, что где-то бьется родственное сердце, наверняка, горячее, юное. Может быть, бунтарское. Таня закрывает глаза и думает о том, что это все страшно романтично. И мысли вертятся вокруг незнакомого еще человека до тех пор, пока Зиночка не толкает ее легонько локтем — в класс входит учитель. Вторая весточка появляется перед самым выпускным, Таня находит рогатку, выструганную вручную, к которой привязана красная ленточка. Зиночка смотрит на нее выразительно, будто намекает, что это уж точно хулиганская вещь, не отвертишься. Таня кладет рогатку к ножику — в обувную коробку под кровать, туда же, где лежит ее дневник и засушенные ромашки. После школы вещи обнаруживаются редко. Видимо тот, второй, почти ничего не теряет. Ответственный, значит, Тане приятно. Она изредка находит карандаши и ручки, иногда очень вовремя, она вовсю учится и количество канцелярии выручает — хватает на бесконечные конспекты, зачеты, статьи. Таня пишет и пишет: заметки в факультетскую стенгазету, репортажи с субботников, берет небольшие интервью на кампусе. Ее называют многообещающей и талантливой. Декан иногда ей кивает, Таня идет на красный диплом. К защите покупает туфли ему под цвет — свои первые на каблуке, такие яркие, что кажется, они прожгут пакет, пока она несет их домой, прижимая к груди. Изящные лодочки, остроносые, краснее мака. С Натой она знакомится на квартирнике. Тане там немного одиноко — на курсе она почти ни с кем не познакомилась, а Зиночка после школы сама ушла с головой в учебу, и видятся они пару раз в год — вспомнить школу. Поэтому Таня почти всегда одна. Ната тоже производит впечатление человека одинокого, хотя все знают, что у нее муж и сын дома. Про них почему-то почти ничего не известно, хотя сплетен вертится много. Таня, к счастью, их не слушает. Ната оказывается хорошей подругой, хотя и открывается медленно, не подпускает сразу. Таня защищается на отлично. И все у нее складывается хорошо, как по маслу — окончание университета, первая работа и знакомство с Ричардом, зовущим ее в дорогие рестораны. Так не только экзамены, она всю жизнь живет на отлично, покажи маме — та похвалит. Таня почти счастлива. Иногда только боится, что ее ждет какой-то подвох. Она прилежно работает, дел на канале у нее немного, зато хватает времени на дом — в квартире чисто, приготовлен ужин. Таня расправляет складочки на скатерти и чувствует удовлетворение. Перед самым переездом она нашла баночку лака для волос — импортную, у нее таких никогда не водилось. Она берет ее с собой, возвращает владельцу — ставит Ричарду на трюмо в коридоре. Ножик и рогатку Таня почему-то Ричарду не отдает, они так и лежат в коробке, усыпанные ромашковыми лепестками, будто главное ее сокровище. Таня иногда достает их, гладит теплое дерево и листает свой детский дневник. Теснятся трогательные строчки аккуратного ровного почерка: « Девятнадцатое января. Сегодня я репетировала речь, которую произнесу, когда мне дадут государственную премию за выдающиеся достижения в области литературы. Зинка долго смеялась и сказала, что премия по химии гораздо важнее…» Тане немного смешно, когда она думает о их школьных пререканиях. Они не виделись уже года три, созваниваются только на дни рождения. Премии им так и не дали, и спор, какая из них важнее, кажется совсем детским. Таня отрывками вспоминает свою торжественную речь, в которой она благодарит родителей и обязательно учительницу по литературе, Таисию Валентиновну. Ричард в этот день приходит какой-то подавленный. — Пересолила что ли? — спрашивает он, ковыряясь в тарелке с овощами. Таня пробует, но соли не чувствует, вообще нисколечко. Соль появляется только к вечеру — от Таниных слез, тяжелых и неожиданных. Они с Ричардом выпили по стаканчику, тот уснул, разморенный сложным днем и спиртным, а Таня отчего-то долго ворочалась, не могла спокойно лежать — даже прошлась по квартире, поправляя наглаженные плетеные салфетки, вербные веточки в вазах, поглаживая корешки книг. Квартира опрятная, как и всегда. Тане хочется позвонить Нате, чтобы та ей сказала что-то успокаивающее, как только она умеет. Таня чувствует себя вдруг так, будто получила обидный незачет. Будто в день экзамена подменили билеты, и она не знает ничего по предмету. К утру она находит с своей сумочке черные мужские перчатки и кладет заботливо их в зимний плащ Ричарда. В небесной канцелярии видимо большие задержки, раз теплые перчатки нашли Таню посреди июля. — Мое здесь присутствие — всецело заслуга преподавательницы нашей школы, Таисии Валентиновны, — шепчет Таня, глядя в зеркало, припудривая следы усталости, — Она видела во мне то, что я сама тогда не могла разглядеть. Ричард шлепает себя по щекам, умываясь, и слегка фыркает из ванной. Таня прячет чувство надвигающейся беды поглубже, улыбается новому дню и готовится к эфиру на канале. Сегодня она немного благодарна тому, что у нее практически нет реплик во время передач, голосовые связки у нее какие-то натужно-твердые, будто она разучилась разговаривать за ночь. Она носит с собой ощущение ошибки привычно, как люди носят кошелек. Чувство это скомканное, чтобы не занимало много места, шуршит где-то за пазухой, колется иногда неудобно. Таня старается не думать о лице школьной учительницы, о красном дипломе, пылящемся на полке, о красных лодочках, от которых отлетела набойка, когда она бежала Ричарду за кофе. Осенью Таня узнает о Натином разводе и зовет ее гулять и есть пирожные. Они сидят на улице, хотя ветер уже прохладный. Ната хмурая, но не заплаканная, не разбитая, наоборот, будто собралась вся и нашла какую-то цель. Таня гладит ее аккуратно по тыльной стороне ладони, и Ната не отдергивает руку, только смотрит в пустоту и молчит. Они вообще часто молчат, но это не скучно и не страшно. Ната ее понимает с одного взгляда, а Таня иногда путается в словах и жестами, взглядами ей объясняться проще. — Ты его совсем больше не любишь? — спрашивает вдруг Таня, удивляя саму себя. — Люблю, — отвечает Ната, — но не достаточно сильно, наверное. Вот так просто. И Таня думает, много ли нужно смелости, чтобы признавать это после стольких лет. Ната смотрит на их соединенные руки темным взглядом, немного расфокусированным, будто она не совсем здесь, с Таней. Им приносят пирожные, посыпанные мелкими брусничными ягодками, которые всегда кислят, но от этого только вкуснее. Таня идет домой и все прокручивает в голове Натины спокойные, безболезненные слова. Дома ждет Ричард, опять, наверное, забывший разогреть суп, стоящий на плите. Таня вешает пальто и отогревается в приятной теплоте коридора. — Таt’яночка, ты мне там перчатки покупала, какой то странный аroмаt от них исходит, — говорит Ричард, слегка прикрыв дверь, — Похоже на хлоrkу. Сердце у Тани ухает вниз. «Десятое октября. Зинка говорит, что он, может быть, хулиган, но я чувствую, что душа у него добрая, и, когда мы встретимся, я сразу-сразу все почувствую…» *** Ната находит эти дурацкие ветки везде — в карманах, под подушкой, в школьном портфеле, на полках шкафа. Разные, но чаще всего именно вербные. Ей хочется их выкинуть, но рука не поднимается, и со временем веток в доме становится все больше. Еще больше — засушенных цветов, щедрой рукой рассыпанных по разным емкостям Натиного рабочего стола. Кому нужно столько вербы и сушеных растений? Какая-то часть Наты надеется, что она никогда не узнает этого.