Далекий свет

Ната устало дочитывает сказку до последней страницы, Наум только уснул, она боится пошевелиться и заскрипеть половицами. Гриша на кухне греет им ужин, взятый по пути. Быт в основном держится на нем, но сегодня у всех был тяжелый вечер. Он только с разборок, Ната приехала к концу, помогать. Она места знает лучше Гриши, который, дай ему волю, некоторых неудачников начнет прямо в городском парке закапывать. В тазике в ванной смяты их черные перчатки, испачканные в крови, его пиджак и наумов плед, не вовремя забытый в машине, и тоже теперь покрытый подозрительными пятнами. Просторная кухня погружена в полумрак. Сегодня он особенно раздражает, хочется, чтобы небольшой лампы над столом хватало на всю комнату, чтобы тени не ползли от углов — холодные, будто пальцы мертвецов. Гриша на нее смотрит немного с опаской, будто все понял — уловил новое, незнакомое еще ему настроение. Ей хочется спрятаться, потому что она не готова говорить — даже себе признаться ни в чем не готова. Их брак никогда не был спокойным, но Ната всегда чувствовала некоторую уверенность от того, что они сами решили — без вмешательств судьбы, родителей и прочих обстоятельств — быть вместе. Как будто решение, подкрепленное обещанием — пока смерть не разлучит — решение это было крепче всего на свете. Ната верила в это решение, как никогда не верила ни в приметы, ни в молитвы, ни в небесную благодать. Она знает, что Гриша никаких вербных веточек никогда не терял, цветы между страницами книг не засушивал, но зато имел стабильный доход, большой дом и был хорошим отцом. И этого Нате вполне достаточно. Ната живет, согретая этим «достаточно» ровно до тех пор, пока не встречает Таню на каком-то скучноватом квартирнике. Та на него приносит не ожидаемую бутылку коньяка, как остальные гости, а букет полевых цветов, неизвестно откуда взявшихся ранней весной. Ната смотрит, как Таня отрывает пару колокольчиков, чтобы спрятать их в толстый учебник по культуре речи, и что-то внутри глухо скребется. Ната склонна думать, что это злость. Таня оказывается особенной. Это до раздражения банально. — Слушай, а можно я напишу эпистолярный роман про тебя? — спрашивает задумчиво Таня. — Какой роман? — Ната слов-то таких не знает. — Ну, в письмах. — С детства писем не писала, — Нате смешно от Таниного вдохновленного лица. У той остывает забытый кофе в крошечной чашке. Ната рассказала Тане, чем они с Гришей зарабатывают — и на тебе. Обычный человек бы побежал милицию вызывать, а Таня вот сидит, смотрит на нее из-под длинных ресниц и говорит, что Ната похожа на роковую женщину. И даже не выглядит удивленной. Будто ее каждый четверг посвящают в устройство жизни бандитских группировок. Таня первая, кому она об этом рассказывает. Таня первая, кто видит, как она плачет после очередной поездки к мужу в лес. Танина кухня светлая, и мертвецкие пальцы теней не тянутся из углов. Ната почти не всхлипывает — только плечи подрагивают и ладони, прижатые к лицу, мокрые. Таня обнимает ее, укутывает ноги пледом — потому что холодно, потому что в лесу за городом на порядок холоднее, и земля, схваченная льдом, сопротивляется лопатам. Потому что глаза у них у всех одинаково пустые, и всегда смотрят в чертову душу. Ната ничего не чувствует, только сына потом брать на руки не хочется. Ничего не хочется. Таня отпаивает ее чаем, а по дороге домой Ната находит в кармане очередную вербную веточку и осторожно прижимает ее к губам. Последнее время Ната целует Гришу в три раза чаще, он даже подозрительно начинает на нее посматривать из-за стекол очков. Ната чувствует, что тонет, захлебывается и ничего не делает с этим — ей кажется, что, когда над головой окончательно сомкнется густая зеленая вода, по волшебству станет легче. — Это Ричард, — говорит Таня через пару лет их дружбы. — Это конец, — думает, но не произносит Ната. Она вдруг понимает, что опоздала, просчиталась, и даже толща зеленой воды не притупила боли, легкие только сильнее ноют без воздуха. Гриша, хотя они все еще живут вместе, как будто остался где-то на поверхности, за пеленой ряски, его почти не видно и не слышно. Ната дышит урывками, еле-еле поднимая кубометры грудной клетки и улыбается — будто скалится. — Ты его совсем больше не любишь? — спрашивает ее как-то Таня. — Люблю, — отвечает она, — но не достаточно сильно, наверное. Не так, как тебя. Ната молчит, в сумке, переброшенной через спинку стула, у нее засушенные колокольчики — те, с квартирника, которые Таня потеряла при переезде. *** После развода становится немного полегче. Ната учится не жалеть ни Гришу с его понурыми плечами, ни Наума, который справедливо не понимает, почему теперь надо жить на два дома. Вся жизнь превращается в ожидание, но чего именно не ясно. Ната смотрит на календарные дни, становящиеся вроде бы неуловимо короче к зиме, но все равно одинаковые. Жизнь, происходящая на поверхности, над водой, идет своим чередом, мало затрагивая Нату, которая, кажется, наконец начала чувствовать умиротворенное, долгожданное равнодушие. Когда Таня звонит и сбивчиво рассказывает про то, что Ричард — это ошибка, несомненная ошибка ожиданий и всех ее надежд, Ната будто выныривает. Легкие, отвыкшие дышать, разворачиваются с болью новорожденного. Она зовет Таню к себе, начинает искать чай по полупустым шкафчикам, печь яблочный пирог. Сама она дома ест редко, готовит плохо, но сейчас ей кажется, что в этот раз все получится. Яблоки нежно проминаются под пальцами, корица просыпается мимо блюда и оставляет темный, приятный налет на чистой поверхности столешницы. Таня приходит, пахнущая свежестью, щеки у нее немного покраснели с мороза, и Ната не знает, куда ей посмотреть, чтобы так очевидно не впитывать эту картинку жадными глазами. Пирог сгорает, пока они возятся в коридоре, аромат корицы перебивается угольным шлейфом, и Ната открывает окно нараспашку, распугивая парочку голубей. Больше ничего сладкого у нее нет, но Таня не теряется, вылавливает из сахарницы белый квадратик и забавно грызет его, запивая чаем. — У меня не сразу уверенность была, только после лака для волос, — будто себя убеждая, говорит Таня. — С ним очень логично получалось. Ната пытается вспомнить, о чем речь, и догадывается, что это о той баночке, которую давным-давно из-за границы привез один из Гришиных ребят, чтобы ее порадовать — она как раз тогда только подстриглась и почти не успела ее использовать. — Не хочу больше сомневаться. Вот в тебе я никогда не сомневалась, — полушутя, добавляет Таня, а Нату всю перетряхивает. — И как ты поймешь, кто это? — Ната спрашивает и отводит взгляд, она про это понимание все знает. И то, что никуда оно не девается, как бы не хотелось, и то, что чувствуется тот самый человек всегда острее и резче, чем остальные, такое не пропустить. Во всяком случае, у самой Наты именно так. — Мне бы только одну подсказку и я все пойму, — Таня хмурится, смотрит задумчиво и достает еще один сладкий кусочек. Они сидят до темноты, не обсуждая ничего серьезного, режут оставшиеся яблоки на тонкие дольки, чтобы им хватило поровну, лампы фонарей за окном ярко-желтые. Только когда за Таней закрывается дверь, Ната вдруг чувствует, что опять что-то упустила. Надо сказать ей. Надо наконец ей рассказать. Решение приходит просто, потому что Нате кажется, что терять уже нечего, все лежит на илистом дне, потерянное время занесено песком и мелким мусором. Ната накидывает полушубок и выходит в подъезд быстрым, неуверенным шагом, пытаясь не сбиваться на бег, останавливая себя от совсем нелепой гонки. Она сталкивается с Таней у арки, та еще даже со двора не вышла — стоит под фонарем, на светлых, мягких кудрях поблескивают кристаллики снега, — и рассматривает что-то небольшое, лежащее на ладони. Нату опять обдает страхом, вторичным каким-то остаточным, но она это чувство отбрасывает, смотрит на знакомое лицо и на снежинки. Таня ей улыбается — широко и тепло, протягивает раскрытую руку, на которой лежит помада, которую Ната пару дней назад в такси оставила. — Это ты, — Таня смеется, будто с нее сняли все печали, которые она носила, будто решился сложный никак не подающийся логарифм, — Конечно, это ты. Ната только кивает и разводит руками. Что-то ей подсказывает, что теперь можно успокоиться — Таня не злится, Таня рада — до еле заметных слез в уголках глаз, там же, где морщинки от улыбки. Губы у нее холодные, на вкус немного яблоки с сахаром. Ната прячет ее в свои объятья, под крылья пушистых рукавов, и целует, целует. Целует. *** — Па, а ты зачем колбочки в бардачке возишь? — спрашивает Наум, и Гриша сразу как-то теряется, неуклюже меняет тему разговора, просит рассказать, как прошли выходные. — Мама теперь веселая, и пирог у них вкусный, — радостно рассказывает сын. Внутри у Гриши обидно колет.— Но с тобой лучше, — добавляет торопливо, дотрагиваясь маленькой ладошкой до пиджачного рукава. Они идут гулять в парк, лепить снеговиков, кататься с горки — и делать прочие неподобающие для криминального авторитета дела. Наум хохочет, кидается снежками, Гриша давно его таким не видел, от детского счастья теплеет сердце, хотя сам уже начал замерзать — в ботинках сыро и перчатки начинают промокать. Наум обгоняет его ловким ребяческим шагом, зачерпывает пригоршню снега и Гриша уже ждет очередной снежок в свою сторону, но тот попадает по аккуратной черной шапочке ближайшего прохожего. Гриша приосанивается, готовясь отвечать на ругань, но лицо у повернувшегося мужчины удивленное и совсем не рассерженное. Он чуть старше, в больших забавных очках, которые делают его немного похожим на стрекозу. — А ч-что это вы, молодой человек, раскидались тут? — спрашивает почти без упрека мужчина, наклоняясь пониже, — Х-хотите я вам лучше форт ледяной развед...возведу? И пока Гриша не успевает и слова вставить, Наум энергично кивает, хватает мужчину за руку и уводит строить форт. — Пойдем, па, не отлынивай!