любимый и праздничный

нежность вечера временной свободой обваливается на плечи, разрешая выдохнуть и развалиться на диване, наблюдая за тем, как дешёвая гирлянда в одном режиме скачет под мысленную итальянскую польку. толстые хлопья снега облепляют окно, красиво сползая каплями вниз. на кухне кипит чайник, в комнате пахнет еловыми ветками из ближайшего лесопарка, а на искусственной полутораметровой ёлке переливаются старые-старые дедовские ёлочные игрушки. теплота махровых носков и лёгкая скрипучесть половиц по коридору, за окнами взвизгивают салюты и особо впечатлительные люди, заранее начавшие праздновать. молоко кругом расплывается в кофе, скрадывая горячий пар. какие-то вкусности, купленные как будто живут на широкую ногу, горой лежат на столе и, признаться честно, радуют глаз больше всего в этом мире. ну, почти больше всего. метель за окном усиливается. зима как бы тоже явно отмечает, резвясь сама с собой и завывая в оконных рамах фальшиво, зато с душой. на часах полвосьмого, а из праздничной еды на стол только ничего, если не считать шампанского и мандаринов. шигараки нетерпеливо выглядывает в окно и смотрит на аккуратные милые часы в золотой оправе, пытаясь выстроить все возможные варианты исхода обычного похода одного горячо любимого в магазин. вроде бы и плевать хотелось на этот праздник, который был важен по сути только сменой цифр на календаре и парой выходных, но внутри всё равно что-то радостно ёкало. шигараки впервые за долгое время включает телевизор, чтобы посмотреть праздничную передачу, которую крутят каждый раз, невольно вспоминая прошедший год и улыбаясь уголком губ. в начале казалось, что это новые возможности. уже на четверти пути хотелось сброситься ненароком с окна. на половине жизнь забесоёбилась сильнее, заставляя тяжело вздыхать. шигараки улыбается, понимая, что снова не знает, что его ждёт дальше, понимая, что снова глупо надеется на новые возможности и мечты. входная дверь с свистящим скрипом открывается, в прихожей слышатся два усталых шага и тяжелый вздох с звуком упавшего на пол пакета. шигараки подрывается с кровати, натягивая на ладони тёмно-зелёный свитер и выходя к уставшему не по годам даби. — ебнуться там гололёд! — он потирает поясницу, попутно расстегивая куртку и сразу после ладонью упираясь в лоб шигараки. — я холодный и мокрый, уйди отсюда. — злыдень, — шигараки скучающе подбирает пакет и вывалившуюся пачку чипсов, относя это всё на кухню. — на приготовление осэти четыре часа. даби разувается, взъерошивает мокрые волосы и скрывается в ванной на несколько десятков секунд, выходя от туда с мокрыми руками и длиннющей улыбкой. шигараки жмётся к кухонным тумбам, когда видит перед собой холодные плюс мокрые руки, тянущиеся прямо к его бокам. — вот только защекоти, и я защекотю твои мозги по стене, — шигараки завершает фразу и на улице, прямо перед окном, запускают большой пёстрый салют, который чередует три маленьких залпа и один гигантский четыре раза. салют блестяще отражается в голубых глазах даби, которые неровной дорожкой следят за движениями напротив. шигараки вскрикивает котом, которому наступили на хвост, под натиском заползая на кухонную тумбу и обвивая ногами тело даби рефлекторно, пытаясь убрать чужие руки с боков. даби аккуратно пробегается пальцами по чувствительной коже под свитером, ладонью пробираясь на спину и носом прижимаясь к груди шигараки. — напоминаю, у нас есть мало времени на то, чтобы приготовить пожрать. отлепись! — шигараки хнычет от холодной руки, пробравшейся под одежду. — ты же хотел обниматься, — он поднимает голову. шигараки дует ему в лицо, сгоняя отросшие волосы со лба, заставляя жмуриться. — а всё, прошла любовь, — шигараки всё же отталкивает даби, спрыгивает с тумбы и начинает разбирать продукты, на половине пакета уходя в комнату за телефоном, чтобы включить музыку на фон. на улице метёт нескончаемо и желание прогуляться в праздничную ночь после пробития двенадцати часов как-то неловко скатывается на нет. даби любовно смотрит на шигараки, медленно нарезая овощи, случайно проезжаясь по пальцу ножом. кровь ломаной сползает по пальцу, оставаясь на типа мраморном столе. даби шипит, кладет палец в рот и смято оповещает, что боец потерян, но щас всё будет. — не смотри на меня, когда что-то делаешь, — шигараки аккуратно клеет пластырь с жирафами на тонкий палец, резко прикусывая соседний. — а то пальцев не останется. — ты меня будешь без пальцев любить? — даби улыбается, поднимая глаза на зачем-то сосредоточенного шигараки. — посмотрим на твоё поведение. украсив салат зеленью, даби несёт его в комнату на стол-книжку, ставит в середину и улыбается их небольшому банкету из одного гарнира, бутылки шампанского, сакэ и двух салатов. шигараки безучастно сидит в телефоне, редко издавая что-то похожее на порывы смеха. даби садится рядом на кровать, под свет переливающейся гирлянды, разглядывая чужой точёный профиль и мысленно напевая jingle bells. до двенадцати остаётся два с половиной часа и они, аккуратно пробравшись друг к другу под одежду, мягко оглаживают участки тела, прижимаясь и тепло целуясь. даби пытается повиснуть сверху, но шигараки подставляет руку за спину, не позволяя себя повалить, щипает даби за бок и, пользуясь замешательством, сам заваливает его на спину. даби шипит, как самый недовольный в мире кот, при этом ласково трущийся щекой о обветренную тыльную сторону ладони. шигараки стягивает с себя свитер, сразу же ёжась от гуляющего в квартире холода. его тонкое и острое тело красиво перетекает в свете гирлянд, как будто крошась под беглыми пальцами даби. он привстает, спуская шигараки с живота на пах, прижимая к себе за затылок и медленно, протяжно целуя. — ты такой красивый, — шепчет даби, пока шигараки трётся пахом о его. — может быть. ты тоже ничего такой, — выгибается в спине, позволяя войти во всю длину, удушливо выдыхая в потолок. даби всегда нежен, даже когда шигараки начинает от этого тошнить. даби по натуре не нежный и далеко не человечный, но любить шигараки хотелось ласково, продолжительно и всегда во всех смыслах. шигараки не нежный с ним, но ночью ласково убирает пряди с чужого лба, обхватывает тело руками и ногами и воздушно целует грудь. праздничный секс — это как ёлка в начальной школе, когда до праздника ещё десять лет пешком, а подарки и радостные всклики с поздравлениями уже льются отовсюду. у шигараки ёлки никогда не было, потому что он их банально пропускал, но благодаря даби он насмотрелся их за все пропущенные года. до двенадцати полтора часа и они, выйдя из душа, включают какое-то расслабляющее радио, берясь за руку и неумело вальсируя по небольшой комнате. даби наклоняет шигараки, шигараки задирает ногу, случайно не удерживаясь и падая назад себя. даби смеётся, попутно целуя ударившегося головой томуру в затылок, прижимая к себе как маленького беззащитного ребёнка. теперь ведёт шигараки, прокручивает даби под рукой и, резко остановив его ладонью на спине, жадно целуется, заставляя осесть на диван. за окном салюты полностью закрыли тёмное небо, хлопками разрезая привычную тишину улиц. радостные люди, решившие отметить на морозе, кричат, смеются, визжат и громко-громко распевают песни. шигараки смотрит на часы и ему хочется, чтобы время замерло, остановилось и позволило всегда быть в оранжевых огнях гирлянды, зелёном свитере и в теплоте даби. но время останавливаться ради одного сентиментального идиота не хочет, и шигараки полностью понимает его, улыбаясь временно́й решительности и характеру. он бы тоже не остановился. даби как кот потягивается на кровати, выгибая спину и разминая шею. шигараки с ненормальным удовольствием наблюдает за ним, делая вид, что листает ленту в соцсетях. даби лезет к нему, ложась на колени и просовывая руки за спиной, тем самым обнимая сидячего, прижимая к себе и потираясь щекой о вязаный зелёный свитер. — тога поздравляет тебя с наступающим. и джин тоже, — шигараки потирает переносицу, читая нескладные предложения уже видимо нескладной тоги. — их тоже с праздником, — даби переворачивается на спину, заставляя шигараки зашипеть от неравномерного распределения тяжести. — айм сори вери вел. — будь здоров, — шигараки откладывает телефон, перед этим заметив, что до двенадцати полчаса, и ложится на грудь даби. — вставай, трудяга, время кушать. — скоро фейерверки будут запускать, а мы не пошли, — бубнит даби, поглаживая волосы шигараки, пропуская их через пальцы. — хотя бы год без фейерверков не умрёшь, ок? — ко. — понимаю. — я тоже, — даби улыбается, кое-как дотягиваясь до чужого носа и мягко целуя в кончик. блестящая мишура, намотанная на настольную лампу, как будто искрится огнями. новогодние песни разливаются по комнате одна за другой, пока время медленно перетекает к полуночи, к волшебной и быстрой полуночи. шигараки не понимает, почему в его животе завязывается тугой узел от предвкушения, не понимает, почему всё выглядит слишком особенным, и не хочет понимать. ему нравится чувствовать себя в сказке, в которой всё происходит необъяснимым образом. ему нравится и он продолжает, медленно сам с собой кружась по комнате, пока Даби судорожно ищет по кухне фужеры. — я б сказал, что ты за человек такой, кладущий фужеры в какую-то тупую коробку на самый верх полок, но мне потом мать этими губами целовать, — даби недовольно заходит в комнату, тоже обмотанный мишурой и тоже искрящийся, но уже своими голубыми глазами. — капец ты реальный злыдень, — шигараки издаёт смешок, подзывая к себе парня. — быстрее, десять минут осталось. они разливают шампанское по бокалам, слушают новогоднюю речь по небольшому телевизору, смеются и целуются, с замиранием ожидая чего-то странного. шигараки задерживает дыхание, вспоминая про какую-то традицию с поджогом бумажек и опусканием их в бокал с шампанским. за минуту он находит всё нужно, ещё минуту они с даби пишут какой-то несуразный бред, выдавая его за желания, ещё минуту со страхом замирая перед ста восьмью ударами колокола, который по традиции должен очистить всех японцев от грехов. шигараки знает, что их грехи с даби пускай и примитивные, но плодятся каждый день по сто штук, поэтому просто улыбается, когда слышит первый удар. горечь на языке от горячей бумажки, подавившийся даби, приглушённый свет, удары колокола, тихий смех и шипящее шампанское. гирлянда всё еще пляшет на стене, ведя за руку по-особенному волшебную ночь. шигараки не понимает, что это, но желание плакать от спокойного счастья берёт на удушающий. шигараки слышит залпы салютов и видит перед собой раскрасневшегося даби, который улыбается ему в губы и слишком красиво, празднично, волшебно и нереально шепчет: — с новым годом, мой самый любимый моти-томура.