Ночью

Ну вот и всё. Концерт в Новокузнецке окончен, все занавесы закрылись, и наступила ночь, синяя и яркая от света вокзальных жёлтых фонарей. Из окон медленно уплывают лица людей, спешащих в свои собственные поезда, чьи-то руки и немые прощания тех, кто теперь стоит у них за спиной. — А у нас с Андреем одно купе, — сказал Слава с улыбкой, но тут же спохватился, вспомнив о позднем времени. — Но всё уже, пора нам. Пока! Он прощально помахал в камеру, улыбнулся еще раз и проводил взглядом задвинувшуюся за снимавшим всё действо радостным Исаевым дверь. В маленьком окошке ещё видна была голова извечно суетного Брекоткина, мелькало уставшее и счастливое лицо Юльки, а потом пропали и они, и стало тихо, спокойно, совсем под стать уходящему из Новокузнецка составу. Андрей вздохнул, открыл пачку каких-то дешёвых печенюшек, запил чаем из поношенного термоса. Так бывает хорошо на душе, когда после тёплого приёма уносишься в ночную неясную даль, и в висках — стук поездных колёс, а в груди — необъяснимая, незримая, почти призрачная печаль о том, что остаться уже нельзя. Надо бы, наверное, снова как-нибудь на гастролях заехать в этот чудный город, подумал Андрей отстранённо, разглядывая в тёмном окне отражение Славкиного лица. Тот сидел как-то сжато, потирал пальцем бок пустого пластикового стаканчика и, вероятно, думал о чём-то. О чём таком страшном можно думать, глупый Славка, в такую уютную ночь? Андрею очень-очень захотелось его о чём-нибудь спросить. — Слав, — позвал он, даже толком не зная зачем. — Слава. Слава, крепко задумавшись, откликнулся только через целую секунду молчания и осоловело похлопал ресницами, будто только что очнулся ото сна. Стаканчик сразу же оказался смятым — лежал теперь на столе, брошенный его ослабевшей рукой. — Андрей? Андрей склонил голову набок, поставил термос на столик и тоже задумался. Чем бы его подбодрить? Стоило бы начать с того, что он вообще пока что не знал конкретной причины Славиных внутренних переживаний. — Слав, ты чего? — решил всё же поинтересоваться он. — Чего? — тому был привычный ответ. Впрочем, другого Андрей почти и не ожидал. Слава часто, на сцене ярко улыбаясь и подшучивая над самим же собою, в гримёрке подолгу глядел на себя в зеркало, размышляя о чём-то с непроницаемым выражением лица. И была в нём та чужая, далёкая отстранённость, и непонятно было совсем, как же ему удалось так расстроиться из-за двух-трёх косых взглядов в его сторону. Но Андрей давно уже научился с этим справляться — главное только не спугнуть тот миг, когда Славка разрешит себя успокоить. Конечно, дома у него будет Надя, и детишки, и тёплая постель, и горячий ужин, а пока что есть Андрей, его друг — и он обязан ему помочь. Он улыбнулся ему виновато и пересел на его сидение, прижимаясь к его тёплому боку своим. Вот бы сидеть так вечно, чтобы перед глазами — редкие огни пролетающих за окном городов, а рядом — лучший друг, и всё, о чём только можно мечтать — лишь эта ночь в купе стучащего по рельсам вагона. Но сейчас не время. — Опять напридумывал себе? — сказал Андрей, наклоняясь вперёд и заглядывая в Славкины невесёлые глаза. Кажется, он попал в самую точку. — Нет, — ожидаемо возмутился Слава, — просто устал, что ты опять-то? И он, словно слова Андрея и правда его оскорбили до глубины души, забился в угол сиденья и скрестил на груди руки, но Андрей ясно и чётко видел, что в уголках рта всё равно у него уже начали складываться смешливые морщинки. Кого ты пытаешься обмануть, Славка, ну кого ты пытаешься обмануть? Они знают друг друга больше пятнадцати лет, пятнадцать лет плечом к плечу под слепящим светом софитов, а он всё думает, что Андрей не разгадает любую его обиду за половину секунды. Да что там — только обиду! Он просто знает его лицо наизусть. — Горе ты моё, Славка... Ну что за дурак! Иногда даже казалось, что он это нарочно. Ну нельзя же так! Андрей взял его руку в свою, погладил пальцы, осторожно переплёл, как будто ему это было пока нельзя. Наклонился ещё, и Славка опять, как и всегда, смотрел на него с укором. Как же Андрей любил этот взгляд! У Славы внутри в такие моменты словно шла какая-то одному ему ведомая борьба. И столько эмоций плескалось в его глазах и в губах, и часть даже расползалась милым румянцем по щекам и ушам, а рука все равно накрепко сжимала чужую. Казалось бы, столько лет, и давно пора привыкнуть! — а он... такой. Андрей не знал, существует ли в мире кто-то невероятнее, чем этот вот глупый, совсем глупый Слава, у которого руки мягкие, а на кончиках пальцев шершавая кожа — доказательство его любви к своей неизменной гитаре. — Андрей, ну что ты... — начал Славка, когда тот, уже отчаявшись, наклонился близко-близко и вжался губами в его висок. Раз уж он сам не хочет рассказывать, Андрей не будет допытываться. Всего лишь применит самое действенное по своей силе средство. Он улыбнулся ему в волосы, почувствовав, что Славка слабо пытается выпутать свои пальцы и отвернуться. Впрочем, он уже мог предугадать, что сделает он в следующую секунду: опять скажет что-то наперекор устало, повертит головой, словно промокший котёнок, посмотрит и сдастся, зная, что по-другому у них никогда не будет. И никогда почти не было — Андрей даже не может вспомнить времена, когда у них что-то происходило иначе. Этот ритуал уже въелся под кожу, поселился там на всю оставшуюся жизнь, и его ничем уже не вытравить и не прогнать. И пусть Славка год за годом ворчит и хмурится, стараясь скрыть свои проблемы от всего мира, всё равно лицо, лоб и виски всегда открыты и подставлены, а под боком обязательно есть пустое место — для одного конкретного человека. Андрей напоследок прочертил губами по его щеке, легко прижался к уголку рта и отстранился, наблюдая за едва сдерживаемой улыбкой на лице Славки и растрёпывая его волосы на макушке. Переживания, которыми терзался он всего пятью минутами раньше, бесследно исчезли, и теперь, поглаживая большим пальцем его ладонь, Андрей видел в нём лишь утомлённость от прошедшего долгого дня. В окошке двери купе вдруг вновь появилась на секунду голова Михалковой. Она шла куда-то, задержалась изумлённым взглядом на их со Славкой сцепленных руках и близком контакте, и на миг Андрею даже показалось, что она сейчас остановится и откроет дверь. Но голова её пропала так же быстро, как появилась, и снова в ушах зазвучал умиротворённый Славкин голос, рассказывающий о взволновавших его на концерте пустяках. Андрей посмотрел на него, и перед его внутренним взором снова всплыли большие, полные неподдельного шока и непонятки Юлины удивлённые глаза. Он моргнул, отгоняя эти образы — у них со Славкой всё просчитано в мелочах. Они не делают ничего плохого, они просто знают, что это значит — быть... друзьями. А на других ему всё равно. — Так вот, завтра... А за окном всё так же текли города.