Личная смерть

И в количестве иллюзий Тонет вечное величество любви. Героические люди Не пытаются её остановить. Личную жизнь и лишнюю смерть, Плетут кружева и венки. Только скажи мне, ну просто скажи мне, Что выбираешь ты? Макс Иванов, Личная жизнь

Праздник дурацкий. День всех святых — день всех мертвых. Мой? Нет. Для тебя это очередной день поминального плача. Непролитого, неслышного сквозь чуть сомкнутые веки, сквозь спокойные слова, сквозь замедленные уверенные жесты, сквозь мудрость и безразличие. Где же в этом ты? Есть та точка, в которой наш опыт в нас не влезает. У тебя так, и все твои мышцы одновременно сводит судорогой — это такое оцепенение горя. Каменный Сфинкс — мудрейший… Стражник гробницы. Вот так просто? Я не хочу! И не смотря на тщетность и пустоту — что-то во мне поднимается и жаждет выплеснуться, жаждет быть, вспарывая все то, чего у меня конечно нет. Я читал, что у ампутированных больных болят отрезанные конечности. У меня ампутировано все тело, но оно все еще чувствует боль. У меня нет тела иначе бы разорвало, раскурочило, искорежило, вывалилось прямо к твоим ногам голое, ничем не прикрытое, вырываясь наружу, пытаясь быть. Тебе больно. И теперь не ты чувствуешь за Слепого, а я — за тебя. Чувствует ли Слепой…хоть что-то? Табаки нарезает бутерброды, восседая на столе, воцаряясь, а ты прячешь себя у подножья кровати — со всеми и в одиночестве, с мыслями обо мне и невозможностью даже поговорить об этом. Боль расползается внутри тебя опухолью, я чувствую ее и мечтаю забрать наложением рук, унять, остановить, но не умею. Да и что могут мои призрачные руки? Может даже, я хочу, чтобы ты забыл. Просто забыл меня так, словно не было и жил дальше, а не только помнил. Жил за нас двоих… Слепой снова «знает», оказывается рядом с тобой — такой нужный — подставляет тебе плечо. И ты неслышно вздыхаешь, опираясь на него, а я хочу вмазать Слепому с размаху — просто за то, что у него есть ты. Есть тело. Но моя реальность состоит из — невозможно и безнадежно. Я не знал этих слов до самой смерти, забыл выучить… теперь они мои верные и страшные друзья. Я иду к тебе от стены, и все наши расступаются, так словно видят. Лэри даже ноги подбирает — поразительное уважение. Я сажусь от тебя по другую сторону, вполоборота, так, чтобы мой несуществующий лоб ткнулся в твое плечо. Я схожу с ума от невозможности просто почувствовать тебя. Я не умею закрывать глаза — у меня нет век, и передо мной вязь затейливых зелено-желтых клеток твоей рубашки — под цвет твоих и моих глаз? — с одним пустым рукавом. На железных прохладных пальцах правой кожаная митенка. На мне должна быть вторая. Я накрываю твою механическую ладонь своей, вспоминаю чувство от прикосновения. И вдруг чувствую. Я чувствую, жар твоего плеча, и как колышется воздух, вползая в твои легкие, как ты дышишь. Этот вздох переполняет мою грудь — так ясно, четко, так офигительно больно, и нужно подумать и решиться, чтобы случился выдох. Как тверды и холодны твои железные пальцы, как они сплетаются с моими. Я слышу бой твоего сердца и даже странный звук тишины. Я вдыхаю запах тебя и запах четвертой. Меня сметает волной, накрывает, захлестывает воронкой и уносит ураганом. Цунами. И нет больше ничего кроме желания длить. Нет никого больше, даже Слепого. Есть только я и ты. И я поднимаю голову, распахивая глаза так, что ресницы колят щеку и веко, поворачиваю тебя к себе за плечи, смотрю в твои глаза и падаю в них всем собой — впуская тебя сразу. Без сомнения и границ — я перед тобой, как на ладони, и меня почти трясет. Сквозь то, как я напуганно моргаю, боясь выпустить тебя из виду, мы соприкасаемся лбами и дышим в унисон. Пол под нами твердый, от неудобной, кривой позы — позвоночник орет. Привычно. Привычно? Пол? Не моргать? Прерывающиеся твое — мое дыхание? Горячие твои плечи, стертая кожа митенки — мои руки? Звенящая шокированная тишина вокруг. Я не могу оторваться от тебя — просто кошу глаза и вижу их лица. Все в нашу сторону, ощупывающие, осмысляющие. Что? Что?! Ты тоже замечаешь их. Нас отбрасывает друг от друга незначительно, на сантиметры — на приличное расстояние, хоть для меня и это бесконечность. Губа под зубами лопается, чувствую кровь на языке — даже это божественно! Хоть и не сравнится с тобой рядом… Меня накрывает гвалтом голосов, они накатывают волнами, как раскаты грозы. Слишком настоящие и слишком громкие — это мешает понимать их. Что-то сейчас будет. Они видят меня и, кажется, я произвел фураж. Именно так — фурор и кураж одновременно. Новенький таращится на меня в ахуе. Наши просто таращатся. Я чувствую взгляды и дым сигарет — жадно глотаю запах. Я тянусь всем собой к тебе, но кажется требую гитару. Ее струны железные и грубые вгрызаются в мои пальцы, как в первый раз. Но это не важно. Пальцы отвыкли, но помнят все. Я беру знакомые аккорды, вжимая струны в гриф со всей силы: струны звенят, но рождают мелодию приветливо — ждали. И все это совершенно охуенно. Нет ни одной мысли — только чувства. Хотя я и знаю откуда-то — ненадолго. Есть ли у меня времени больше, чем у Золушки? Может вся ночь? Смею ли я надеяться? Гитара занимает руки, а сигарета — губы. Я затягиваюсь до мельтешащих точек в глазах и головокружения, затягиваюсь подряд. Тебя от меня отгораживает дымная пелена. Это и правильно, и катастрофично. Я должен сказать тебе! Я хочу быть с тобой! Но говорить нельзя и необходимо, и тогда я начинаю наигрывать мелодию. Она приходит, подступает из глубины, изнутри, услышанная когда-то давно, непризнанная, а может несуществующая до меня. Тебе… Только тебе. Я пытаюсь ее узнать, но все оживают и мешают начать… Кто-то подходит, кто-то касается руки, а Табаки достаточно только голоса и всех его бесконечных слов, чтобы вокруг затрясся воздух. Восприятие так остро — словно я больше не кости и не жилы, даже не кожа, а струны. Я медлю — не звучу… но это тоже офигенно. Наши словно утверждают меня здесь и сейчас, материализуя полностью, расширяя границы реальности. И, может, я — только сон, но я хочу длиться, и они хотят того же, словно тоже ждали. Я отвечаю рукопожатием, подмигиванием, кивком, мимолетным касанием… Мак в ужасе сливается со стеной и это… неправильно. Я киваю ему сам и даже улыбаюсь. Я не прощаю, но не скажу, как никогда бы не сказал. Он не верит, но узнает. У него есть возможность проверить меня — я прохожу проверку, его страх больше не властен надо мной. Я снова владею им и снова отпускаю. Его вина гораздо больше моей злости или обиды. Он приносит мне молоко без кофе и сахара, как я люблю. Но я не могу сосредоточиться на нем достаточно… хоть на чем-то, кроме тебя. Все не важно. Только то, как ты близко, имеет значение. И никто не может помешать. Когда ажиотаж спадает, я, игнорируя несколько неуместных вопросов Лэри, наконец, начинаю играть то, что нужно. Песня простая, очевидная без сложных запилов и без заглушек, рождается из-под пальцев. Я проливаюсь к твоим ногам, говорю с тобой о там… потому что даже среди всех — нужно говорить с тобой, не важно: поймут ли другие и что скажут. Во мне живет история о другом мире, сила и тоска — нежизнь без тебя. Я рассказываю тебе о том, как это быть без тебя… О там, где тебя нет, но я иду — к тебе. Я не живу — только жду оказаться рядом. Снова… Пожалуйста. Я рассказываю тебе о том, как было темно и больно, о часах, растянутых на дни и месяцы, о птицах, бескрылых, шипящих, похожих на змей, о лете, заполошенном черным снегом, о стенах, несуществующих больше, но составляющих — все, о дорогах в никуда, о порванных струнах, о непрожитых, не приснившихся снах, о холоде не разожжённых костров, о затерявшихся в море кораблях… Меня заносит и выносит, я раскачиваюсь в такт, отбиваю его ступней, взмахиваю челкой и рукой, беря сильные доли, я разливаюсь к тебе прорванной плотиной всех сдержанных прошлых лет. Я схожу с ума и забираю тебя с собой. Все расплывается в дымном тумане, я затягиваюсь в проигрышах из твоей грабли. Я ухожу в глубину твоих зрачков, как в бесконечный и нужный коридор. Я хочу в тебе заблудиться. Я обливаюсь неведомо откуда взявшимся алкоголем, он затекает в ворот футболки. Я даже не помню, чтобы подносил к губам стакан, но знаю, что он опустел. Мне так не хватало тебя. И сейчас не хватает… Нужно больше. Мне всегда хотелось больше, и это нас погубило. Прости меня. Но есть здесь и сейчас — оно наше. Твой взгляд мутнеет и подергивается печалью, мне хочется кричать и трясти тебя. Нет! Не надо, не грусти… — только не так. И я понимаю, что это прикосновение Слепого. Я останавливаюсь играть, прервавшись на полуслове, и убираю пальцы Слепого взглядом. Шепчу ему: «Не надо», — но он предпочитает не слышать или не слушать. Тогда я кладу голову на твое согнутое колено, и кровь в висках стучится в тебя, мы соприкасаемся бедрами и ступнями, мы срастаемся вместе. Я начинаю сказку. Это очень старая сказка. Сказка о волке Фенрире. О том, кто родился убийцей богов. О могучем звере, который верил, что боги — его друзья. Он приходил в их чертог доверчиво, не сомневаясь в их словах и немых обещаниях. Он играл с ними в их игру и не знал, что они хотят лишь сковать его. Из одного только страха перед пустым пророчеством. Страшась его силы, что может быть, когда-нибудь, обернется против них, боги выжидали момент, собираясь уничтожить волка. Фенрир не хотел им вреда и не ждал подвоха. Он был среди них самим собой и не прятал своей силы. Он просто хотел быть и любить. Его провели. Цепь не порвалась, и ее не сняли, тогда он откусил руку ангела, что обманул его. Фенрир остался один в своей пустоте, ждать конца света, чтобы отомстить. Он так и не понял, почему все боги его предали. Неужели только потому, что боялись? Ты не до конца понимаешь, о чем я, но чувствуешь, цепенеешь и вдруг резко, одним движением, скидываешь руку Слепого со своего колена и отодвигаешься. Ты становишься ко мне еще ближе. Твои железные пальцы утопают в моих волосах, но ты боишься сжать. А я не дышу и боюсь настаивать на продолжении. Хотя хочу… Ты просишь меня одними губами: — Сыграй мне. Я не спрашиваю, что. Я бездумно, безумно кладу ладонь на твою грудь, накрываю рукой твое солнечное сплетение. Я слышу… Ловлю ритм твоего сердца и звук рождающийся внутри. Я играю тебе. Выражаю тебя песней. И ты, который всегда стеснялся петь и, даже расходясь, шептал в полголоса, вдруг звучишь мне навстречу в полную силу. Так горько, так остро и сильно, заползая по руке в меня, пронизывая насквозь, впитывая и забирая, накрывая болью и страхом новой потери. Сфинкс… Останься же со мной, скажи им что забыл ключи… Скажи мне что-нибудь! Скажи мне — только не молчи. Зачем тебе туда? Сегодня можно не успеть, На небо никогда не поздно улететь. Возьми меня с собой, я оставаться не могy… Голос у тебя сказочный. Ты говоришь со мной, и я понимаю… Как нестерпимо тебе со знанием о том, что меня нет, что меня снова скоро не будет. Рядом… Прости, я не знал, не думал, не понял. И больше не существует такой преграды, что могла бы остановить — тормоза отказывают мне, руль клинит. Я тяну тебя отсюда, ото всех, за пустой рукав рубашки. Больше слов не нужно, мы говорим молчанием между нами и глазами. Нам не нужны даже руки, взгляд сильнее прикосновений. Ты видишь и слышишь теперь меня одного. Я увожу тебя прочь из четвертой и не важно куда. Туда, где есть только мы, где есть только свет твоих глаз в темноте. Куда ты захочешь, как ты захочешь, все, что ты захочешь! «Мне нужны руки, » — думаешь ты, и я чувствую запах этих твоих мыслей… И дьявол, была не была! Почему бы не так? Как скажешь, Сфинкс. Это ты ведешь, хоть я и показываю дорогу. Ты восхищаешь меня снова и снова — всегда. Наша сила сплетается — здесь и не здесь распадается на части, расплывается перед нами искрами светляков и стрекотом кузнечиков. Теперь в классе пахнет лесом и светит блуждающими болотными огнями. Я теряю контроль и становлюсь все ближе к тебе. Тесню тебя к стене, пока твои лопатки не упираются в шершавую спину огромного дерева. Ты крепко-накрепко притягиваешь меня к себе, сжимая с привычной силой граблей, только руки теплые и живые. Я запаян в тебя, и мне даже нестрашно, что ты почувствуешь и поймешь мое желание. — Я бы отдал за это всю жизнь — не жалко, — объясняю я. — Дурак, — шепчешь ты мне в ухо. — Согласен. Я не могу справиться и достаточно испугаться, наоборот — на меня накатывает сильнее. Это не сравнить ни с одним допингом, а я пробовал достаточно. Я вжимаюсь в тебя сильнее и касаюсь губами сначала твоего виска, потом века, потом уголка губ. А ты поворачиваешься ко мне и встречаешь. Я целую тебя, ты целуешь меня. Ты не знаешь, что делаешь, я знаю недостаточно, но нет ничего восхитительнее и сильнее. Я чувствую языком твои губы, твой жар, ловлю твой язык внутри, и это охуенно. Мы падаем — мы летим. Я стаскиваю с тебя рубашку и оказываюсь под майкой. Ты неожиданно жаден и голоден, ты дергаешь на мне майку так, что она рвется. — Вау! — констатирую я и сдавленно рычу, освобождаясь от оборванной одежды. Твои новые живые пальцы пресекают мой пыл и не дают спустится ниже — ты чуть тянешь меня за волосы — невозможно сдержать стон. — Да… — Да? — эхом удивляешься ты, а я снова вжимаю тебя в дерево толкаясь в тебя через джинсы. Ты целуешь меня в шею и, кажется, я готов пасть к твоим ногам, но все же перехватываю инициативу. Пуговица ширинки сдается моему напору, и стонешь уже ты. Мы падаем в траву, мы постоянно меняемся местами. Мы сходим с ума и растворяемся друг в друге. Ничего более нам не нужно. Просто чувствовать друг друга, просто гореть кожей под пальцами, плавить губами под ребрами и там, где косточки бедер. Еще ниже, теряя и находя дыхание в твоем вдохе. Просто быть вместе и целовать — это уже так много, как никогда раньше не могло быть. Ты сопротивляешься, ругаешься сквозь зубы, но не можешь меня остановить. И не хочешь останавливаться. Я чувствую тебя языком и губами. Пью тебя и встречаю каждое твое движение. Плавлюсь и краду, срываю твое спокойствие и уравновешенность. Теперь я знаю, что смерть моя не напрасна. Она была для того, чтобы сегодня… Ты останавливаешь мои мысли, впиваясь взглядом, губами и пальцами, ты отбираешь инициативу так легко, словно только и ждал. Я пропадаю в твоих касаниях, таю в твоих руках, кусаю губы, сдерживая стоны и обрывая траву. А ты не просишь перестать. И не в силах отказать, я почти кричу от удовольствия и от близости тебя. — Да, еще! Ты улыбаешься, и в этом столько счастья, сколько не было еще… Я люблю тебя. Я кончаю и резко переворачиваюсь. Накрывая тебя собой, упираясь в тебя. Это так просто, очевидно и нужно… Я хочу снова — время не нужно. Я забираю тебя, не входя, лишь соприкасаясь. Пью твои вздохи, несмелые и робкие. Ловлю каждое твое движение. Нас трясет навстречу друг другу и невозможно не повторять… снова. Мы будем! Эта ночь принадлежит мертвым: меня слушаются и звезды, и светила — они замедляют движение, но все же подходит мой срок. Твоя улыбка медленно сползает с лица. — Ты уйдешь, — твой голос тих и сочится болью. — Возьми меня с собой. Больше всего я хочу утешить и успокоить тебя. Между нами нет ничего, кроме правды. Я то ли думаю, то ли говорю: — Я облажался, прости. Я не в силах остаться так. Хоть и отдал бы все за это. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты знал, я никогда не ухожу. Я всегда рядом с тобой. Верь, когда видишь, я хожу за тобой, я с тобой всегда. Сфинкс, стоит тебе пожелать — ты почувствуешь, я и не уходил. Я не оставляю тебя ни на секунду. — Но тебя нет! Как ты мог оставить меня?! Ты сердишься, ты почти кричишь… Почти плачешь. — Прости, — отвечаю я. — Прости меня. Я никогда не оставлял тебя и не оставлю. Просто у меня нет рук… нет ничего… ты же понимаешь? Ты смотришь на меня сквозь слезы. — Просто у меня нет тебя, — горько и зло отзываешься ты, и совсем иначе добавляешь: — И я так не хочу. — Я твой, — обещаю я. — Я только твой. Просто знай. Ты можешь опереться всегда. Прости меня. Не вини никого и никогда. Моя вина. Я был слишком нетерпелив. Ты хмуришься, чувствуешь подвох, успеваешь спросить, взволнованно и резко: — Волк, о чем ты? Но я теряю голос и тело. Я больше не могу издать звук. Но надеюсь, что ты слышишь мое бесшумное: — Прости, я всегда буду с тобой. Ты киваешь и ловишь руками воздух. Не сдерживаясь, плачешь, уткнувшись лбом в колени. Потом, не знаю когда именно, ты отсылаешь девчонку, что ходит за тобой хвостиком. Как-то ты говоришь ей: — Оставь это. Я уже люблю другого человека. И в воздухе остается пророчество, обещанное ей давным-давно: «Глупости ты затеваешь…» Ты держишься изо всех сил и помнишь обо мне так часто, что я почти жив. Я не оставлю тебя ни на минуту. Больше не мучаю Македонского. Ты постепенно теряешь связь со Слепым, он стремительно теряет связь с реальностью. Есть только ты, и я хожу за тобой преданным псом. Когда ты грустишь, я утыкаюсь в тебя носом. Я всегда рядом с тобой. И когда ты веришь в меня — ты видишь. Больше всего я жалею, что не могу тебя отпустить, облегчив твою боль. Больше всего я живу тем, что ты все еще помнишь и любишь меня. Какая ирония.