Личная смерть

Но вера осталась, и надежда живет… Я знаю, что любовь никогда не умрет! Лишь дай мне иллюзию, что все не так уж плохо И расскажи мне сказку со счастливым концом. Иду в поход — два ангела вперед… Один — душу спасает, другой — тело бережет. Последний поход — два ангела вперед… Один — душу спасает, другой — тело бережет. Сергей Чиграков, «Поход».

— Привет. Я сам ловлю Сфинкса в коридоре. Сам отступаю к стене, утягивая его за шею. Сам снимаю очки. Меня почти трясет и чувствую я себя хреново, как в тринадцать лет. — Привет, Смерть, — спокойно отвечает Сфинкс, и я дышу громко, жадно втягивая воздух, охватывая, окутывая его взглядом, но он сопротивляется не смотрит в глаза — просто на меня. — Сфинкс, что случилось? — Да ничего. Совсем, поверь. Ничего не случилось просто… Просто я узнал, как умер Волк. — Как? — Глупо, почти в ужасе повторяю я за ним. «Волк умер!» — крутится у меня в голове, снова ошеломляя меня, как в первый раз. Хотя мы со Сфинксом оба знаем это: давно и правда. Пора бы отпустить? Скоро год. Мы с Волком не повидались тогда так… Черт как?! Как вообще это могло случиться? Ничто не предвещало. — А это не важно, важно, что мы сейчас встретились, Смерть, — меня передергивает от старой клички, от всей полноты прошлого за ней. — Перестань, — прошу я. — Мне не нравится… я не хочу. Больно! Я безрезультатно ощупываю лоб и карманы в поисках очков. — Мне тоже, Рыжий, — протестует Сфинкс, соглашаясь, и я беру себя в руки. И его тоже. Мои пальцы впиваются в его плечи. — Ты куда? — Никуда, — обезоруживающе улыбается Сфинкс, и мне хочется отчего-то плакать. — Пойдем со мной. Я иду за ним, словно зачарованный, сам не свой. Он ведет меня вперед уверенно. Коридор идет трещинами и выпускает ветви, стены пробивают листья и трава. Пол прогибается под моими ногами или под его? Наш путь легок — выстраивается в затейливый рисунок плитки — мостит дорогу, стены расступаются. Сфинкс ведет железными пальцами по стене, и прямо за этими прикосновениями листва становится пеплом, осыпается — вспыхивает, сделанная истлевающей сигаретой, вязь надписей Волка, о Волке, для Волка. Я захлебываюсь. И чувствую Волка тоже. — Здравствуй, друг. Знакомые призраки — это похлеще чужих. Волк встревожен и напряжен, во взгляде его прозрачных глаз усталость. В его фирменной усмешке — упрямство. Обманутый богами, тебя больше нет. У меня богатое образное мышление, слишком… Волк кажется старше на целую жизнь, и его одиночество, его грусть могли бы поглотить пространство на много метров вокруг — только им не пролиться. Бережно он идет за Сфинксом наравне со мной, только справа. Мы идем в четвертую, но приходим на крышу, и солнечный свет слепит меня без очков, которые я все не нахожу в карманах. Наступает смерть луны, а значит восход солнца. Но в философские угрызения совести, напополам с легендами, мифами и ужасом осознания бытия жизни и смерти, погрузиться я не успеваю. Сфинкс здесь — он связывает меня с реальностью немного слабее, чем сам он привязан к Волку. Они сплетены посильнее любой цепи, или стального троса, чуть меньше, чем… Намертво? Меня передергивает, и я гоню подступающую истерику. Я — просто человек, ничего не может случиться. Просто человек… Где, блядь! Очки?! Пытаюсь заземлиться — подпираю собой дверь, оставшуюся за спиной. — Это — мое место, Смерть. Теперь мое. Место Волка — тебе должно нравиться. Мне, и правда, нравится. Так же сильно, как когда-то сам Волк, ворвавшийся в мою палату, в попытке очередного бегства от Пауков. Чумовой. Без брони и с оголенными нервами, с воспоминаниями о Волке моими и Сфинкса, и кажется с самим Волком, приткнувшимся незримым плечом к Сфинксу, я встречаю рассвет на крыше. Небо расцветает вместе с розой на моей щеке, ветер бьет в лицо — шипы колются. Я дышу и хочу раскинуть руки. Закричать. Но это место Сфинкса. Точнее Волка. Сначала я вспоминаю их вместе, потом смотрю на их невозможность этого теперь. И на то, как Волк в бессильной тоске сжимает несуществующие кулаки от невозможности дать Сфинксу реальную опору. — Волк здесь, с тобой, — говорю я шепотом, и потом почему-то представляю падение с крыши под музыку в наушниках на полную громкость. — Я знаю, но не вижу, — горько откликается Сфинкс. — Можешь показать? — Прости, нет. Только описать. Сфинкс, но ты и сам… — слова бесполезны и плохи. И я сейчас гораздо больше Смерть, чем последние несколько лет. Сфинкс меня выносит. Да и Волк тоже. Даже случайно. Поэтому и нельзя было с ними оставаться. Пришлось бы впаять очки в зрачки … Сфинкс ловит меня граблей за плечо. У него железная хватка, и я понимаю, что иду по самому краю. — Стой, Смерть. Я не поправляю его. Стою и смотрю в небо. — Расскажи мне сказку. Отказать Сфинксу невозможно — сказка приходит сама — не выбрать. Я заставляю себя говорить, а не думать, почему сейчас. Она падает на крышу вместе с облаками и утренним туманом. Вместе с запахом листвы и земли. Сказка об ангеле смерти. Низвергнутый богом падший ангел, стал посланником бога на земле. Предвещающий смерть. Имя ему Абадонна. Имея ход в сердца людей, он понимал их, выбирал их, жил среди них. Он был ни на чьей стороне. Абадонна был бесшумен, бледен и никогда не снимал очков — даже на секунду. Он приходил только к чистым душой и заканчивал их страдания. Приподнимал очки — люди встречали его взгляд, и все. Наступало время Азазелло. Тот взмахивал мечом так быстро — не разглядеть, не остановить — мука заканчивалась. Абадонна всегда приходил вовремя и выполнял свою работу безупречно. Первый из ангелов смерти. Он был обречен на эту безупречность помимо воли. Не он решал, не он выбирал, к кому и когда приходить. Он не мог не… Он ненавидел Смерть гораздо сильнее всех тех, к кому приходил, но ничего не мог сделать. Только никогда не снимать очки. И он выбрал. Сфинкс забывает, что у него есть протезы. Касается моего плеча лбом, горячо и успокаивающе. — Гонца всегда казнили, но не он был виноват, — просто говорит Сфинкс. — Может те, что заслужили быструю и безболезненную смерть, даже ждали… Я хватаюсь за его слова, всем собой, повторяю их и привязываю себя к закатанным джинсам с заплатками не в тон, рваными краями и дырами, настолько бесстыдными, что в мои тринадцать учителя просили меня выйти из класса. Я выходил и не возвращался — они перестали. Заплаты и движение татуировок по телу отрезвляют. Мы со Сфинксом сидим на крыше, Волк рядом. Мы сдаемся — мы окружены мирами друг друга, кольцо сужается. Утро становится сизым. Мы все хотим курить и делаем это мысленно — чтобы ничем не отличаться от Волка. Мы рядом, но каждый в своем одиночестве — это больно. И Волку теперь так всегда? Абадонна не успел, не пришел и не проводил его в посмертие. Теперь посмертие Волка такое. А Сфинкс даже не может увидеть его так, как я. И я воскрешаю в памяти интонации и манеры Волка, все что могу. Другие не видели и не знали, не знал и сам Сфинкс, только чувствовал. Я видел каждый раз, глядя на Волка рядом со Сфинксом, всю Волчью красочность, всю яркость, запредельное чувство, сквозящее сквозь него. Такое открытое, живое, бесстыдное и голое даже днем. В отличие от всего во мне. Я нарушаю тишину. Это сказка для Волка и Сфинкса. Тысячу раз рассказанная она звучит ново, звенит в моем голосе, плачет и стонет. Зовет. Я пугаюсь, но не останавливаюсь: я не люблю ее так же, как первую, но что поделать? Осенняя сказка, не рассказанная вовремя. Главная сказка Самайна. Есть моменты, когда миры становятся целыми. То мерцают, то гаснут, расступаются и ждут. Это больше всего — даже Изнанки. Каждый, кто может создать и наполнить собой. Новый мир сейчас огромен — у Сфинкса, Волка и меня слишком много сказок за пазухой. Сфинкс слушает меня завороженно, замерев, прикрыв глаза — ничто в нем не шевелится, только ресницы дрожат. Он спускается… Орфей спускается в Ад… Конечна человеческая жизнь, но бесконечна память и любовь. Вновь и вновь, потерявшие все ищут и просят богов, и даже безразличные боги сдаются и открывают врата. Бесстрашен и упорен герой, и счастлив в поисках. Но быстротечно счастье — с самого начала знают боги, что из царства мертвых нет возврата, но как не ответить на просьбу? С самого начала готов герой отдать свою жизнь. Ведь она не стоит ничего, если в ней нет больше того, кого любишь? И Орфей остается в мире той, что полюбил. И грустит мир живых о своей потере. И даже боги грустят — ведь он был их любимцем. Но таковы грустные плоды Самайна. Я уже все понимаю, но не осознаю — не хочу. Я останавливаюсь. Сфинкс придвигается, обнимает меня железными руками, а я его. Он вкладывает мне в руку очки. — Спасибо, Смерть. Оставь меня теперь, так будет лучше. Я киваю. И каждый шаг отделяет меня от друга. От друзей. Что-то просит меня обернуться, может даже сам Волк. Но Сфинкс шепчет сквозь ветер и туман, сквозь бесконечное болезненное чувство потери, проделавшее в нас дыру: — Уйди я прошу, ты сделал больше, чем можно было, Смерть. Спасибо. Ну вот опять! — Да за что?! — чуть не кричу я, сдерживаясь из последних сил. И трясущимися руками надеваю очки, чтобы не видеть, не чувствовать, не терять самому. Но очки слетают, падают. Я поднимаю их, но непослушные пальцы сжимаются — очки трескаются с хрустом. Блядь! У Смерти нет очков и не закрываются веки. Смерть не выбирает к кому приходить. Быть им чертовски страшно и больно, никаких нервов не хватит. Пусть не несет, но предвещает, если так было задумано. Смерть Волка не входила в планы судьбы или Дома. Смерть моего друга не стала его концом. Я просыпаюсь. Рассвет вползает в окно. Утрата вползает в меня. Я знаю — Сфинкса больше не встретить в коридоре. Больше не встретить нигде. Не нужно проверять. Я ненавижу пророчества. Будь проклят тот, кто отвел мне роль… власть? знамения. Я плачу из-под очков, из-за улыбки… Насмехаюсь. Одеваю черную рубашку и застегиваю ее до середины. Надеваю все феньки, которые могу найти. Вспоминаю детство — впихиваю в бровь и хрящ уха лабреты. Я, как в тумане, двигаюсь по Дому — все обходят меня стороной. Я оказываюсь в четвертой и бесстыже роюсь в вещах лучшего друга. Ближе только Рыжая. Нахожу митенки Сфинкса, те, что так часто воровал Волк. Одна на нем, другая на Сфинксе. Мне достаются обе. Полдня я не отзываюсь на кличку Рыжий — вообще не отзываюсь никому — не могу их услышать. Все это время за мной ходит дышащая пустота — на двоих. Я всматриваюсь в нее и вижу их вместе. Вижу выбор Сфинкса. Правая тень демонстративно, красивым жестом снимает невидимую шляпу и улыбается счастливо, пока левая сохраняет спокойствие, смотрит на меня мудро, как древний сфинкс и заботливо, как настоящий друг. Они салютуют мне, и я отвечаю им салютуя от сердца — возвращаясь в себя. Некая прекрасная богиня однажды решила, что царство мертвых ничем не хуже царства живых, коли там проживает ее муж, и кто я такой, чтобы с ней спорить? До выпуска всего ничего, но всё в трауре. Только я знаю, что все так, как должно быть. Я улыбаюсь, не застегиваю белую рубаху, одеваю котелок, хоть и не снимаю митенок. Говорят: Рыжего даже тоска не берет — бесчувственный извращенец. У такого не может быть друзей, посмотрите, не теряет задора! Я подмигиваю отражениям и двоим призракам, которых вижу все чаще. Они всегда вместе. Теперь счастливы.