Доноры

Марк

      У кого-то мозг во сне открывает периодическую таблицу элементов, а мой сразу изобрёл лекарство. Назову его, пожалуй, «похмельдоний», потому что от него так хреново, как будто я… почему «как будто?». Я на самом деле пил три дня подряд и сейчас пытаюсь по-крабьи доползти от кровати до стола, на котором уже добрую минуту разрывается телефон, и не наблевать в процессе.       Вяло приняв вызов и приложив аппарат к уху, громко икаю. Но собеседник, похоже, принял это за разновидность приветствия, потому что тут же начал сыпать информацией, что зацеплялась за моё сознание отдельными словами. Лаборатория, булавка, секретность, незаменимость… кто вообще мне звонит в такую сраную послеполуденную рань? Я что, на работе кому-то долг не отдал? Так третью неделю как уволен, и девушка свалила, срок материальных претензий прошёл. Собеседник что-то спрашивает, молчит, потом спрашивает снова. Выдавливаю из себя вялое «да», и болтовня наконец-то прекращается, гудки. Поправить здоровье уже нечем, кроме воды, а тащиться за выпивкой не хочется. Доспать бы…       «Похмельдоний» даёт жуткие побочные эффекты, я себя даже человеком не чувствую, когда, воскреснув, ползу теперь ко входной двери. Пусть в неё звонит и тарабанит разносчик пиццы, ну пожалуйста! Я же заказывал пиццу? Жрать хочу страшно! Распахиваю дверь — там мрачные сейфообразные дяди с портфельчиками. Вежливо здороваются, величая меня по имени-фамилии, но очень невежливо сразу вламываются, зажигают всюду свет, убирают с письменного стола остатки роскошной попойки и принудительно сажают меня на стул. Торопятся, видимо, сразу суют мне под нос какие-то бумажки и ручку. Я-то, может, сегодня не проснулся, а воскрес, но всё же не вчера родился. Пытаюсь прочитать мелкий шрифт, но кроме там-сям мелькающих слов «доноры» и «Булавка», разобрать что-либо сложно.       — И что это? — сиплю.       — Предложение работы, на которую вы дали согласие. Трудовой договор, пара других документов.       — Ничего я не соглашался! — Мотаю головой, о чём тут же жалею — дико мутит.       — Ну как же, — почти уговаривает меня дядя, — вам звонил доктор Флетчер и договорился.       Флетчер… знакомая фамилия. Неужели это тот самый Флетчер, мой однокурсник, раздолбай и троечник? А теперь вишь как, доктор! Ещё и меня на работу зовёт! С выпускного не виделись, а помнит! Ну, и поеду, всё равно безработен и бомжевать собирался. Лихо всё подписываю росчерками и также быстро собираюсь — много ли вещей у холостяка, у которого даже кота нет?       Ехать в сопровождении серьёзных дяденек приходится очень долго, да ещё и по такой ухабистой дороге, что, не выдержав, прошу остановить и выбегаю в кусты. Проблевавшись и почувствовав дикое облегчение, созерцаю осеннюю природу. Где мы вообще? С двух сторон дороги — лес, меня что, убивать везут?       Оказывается, нет. Мы подъезжаем к опрятной скорее всего лаборатории, оцепленной забором, рядом виднеются множество других построек, а вдалеке, за верхушками деревьев — целый город, укутанный туманом. Где мы географически? Хотя если лаборатория стоит здесь, значит, секретная. Никто координат не скажет.       В общежитии чистенько, всё новое, и меблирашка у меня чуть не больше, чем квартира, которую я снимал до этого. Едва трусы в комод успеваю сложить, как врывается Флетчер и тут же бросается меня обнимать. Не изменился, чертяка, только бороду пытается растить, но тщетно. Заваливает меня сходу тонной подробностей, но уже яснее, чем от бумажек. Похоже, я подписался на участие в каких-то исследованиях в области трансплантологии, «Булавка» — название проекта, а «доноры» — специальные существа, с которыми нужно работать.       Флетчер предлагает выпить, но в стакан смотреть тошно. Заявляю, что мне нужно в душ и я буду готов к работе. Пока моюсь, друг не затыкается вообще, но через бульканье воды не слышно.       Зато въезжаю в серьёзность дела сразу, как только, собравшись и миновав два поста охраны, заходим в лабораторию. Стерильно, светло, распланировано. И я сразу получаю от Флетчера не только халат и пропуск, но и назначение на объект. То бишь, на работу с одним из «доноров». Оцепенело смотрю на него через толстое стекло. Не знаю, что хотел увидеть, но точно не это. Существо висит на стене на распорках, и напоминает уродливую смесь человека, бабочки, паука и ещё чего-то мерзкого. Голова непропорционально большая, закрытых глаз с десяток, руки и ноги тонкие, худющие, а по сторонам куски крыльев. А ещё грудная клетка и живот у существа вскрыты, но кровь не сочится.       — Труп, что ли?       — Да конечно, — хмыкает Флетчер. — Живёхонек. Спит, наверное. Боли они не чувствуют, знай в капельницу им подливай питание. Только не переусердствуй, донор всегда должен быть едва не при смерти.       — Зачем? — недоумеваю, до конца не веря в происходящее.       — Затем, что, если заживёт — начнёт шевелиться, из себя распорки доставать пытаться, мешать органы вынимать. Как будто ему жалко. Новые отрастут! Только сердца, смотри, у него два, то, что большое — то его, не трогай. А маленькое вырежешь, как готово будет. Попробуешь. Давай, заходи в бокс, они не заразные.       — Но, это…       — Освоишься. Только вот что, трогай донора только в перчатках. А то тут до тебя одна мадам работала, уверяла, что голоса от них слышит. Пришлось уволить, жаль, жопа у неё была, что орех.       — Надеюсь, моя жопа тебя не интересует. А девки жалостливые, лучше на такое дело не брать.       — Сам понял, тебе и позвонил. Давай, работай.       Флетчер хлопает меня по плечу и оставляет перед дверью в бокс. Вздохнув, захожу. Пахнет вокруг предсказуемо, кровью и дезинфектантами. Пока копаюсь с оборудованием на столе, чувствую взгляд. Оборачиваюсь. Донор открыл жуткие красные глаза и наблюдает за мной. Вот же додумались генетики до кошмара!       — Спокойно, парень… или кто ты там.       Бросаю взгляд. Там, где все половые признаки должны располагаться — рана, и кожа ободрана до мышц. Предположим, что парень, остальное вскрытие покажет, которое уже кто-то произвёл. Напяливаю перчатки и осторожно дотрагиваюсь до края надреза. Донор тёплый и вполне живой — кровь просто запеклась, а внутри все органы продолжают функционировать, пульсируя. Вот кишечник, печень, за ним должны быть почки, а там видно будет, есть матка или нет, но копаться не охота — вправлять замучаешься. Смотрю выше — как у человека всё, только вот сердце здоровенное, а рядом другое, совсем маленькое, мало оформленное, словно у зародыша. Растёт?       Чтобы лучше рассмотреть, тяну за край разреза. Рассечённое ребро впивается в палец, проколов перчатку, и…       Испытываю сразу множество эмоций, но словно чужих, извне. Страх, отчаяние, тоску, грусть, любопытство… отдёргиваю руку и всё прекращается. Вот же бред от «похмельдония»!       Стягиваю перчатки, меняю. Решаю следящего за мной донора пока не трогать, изучаю образцы тканей, технику проведения операций. К слову, очень простую — даже базовая остановка крови не всегда нужна. Ну, то, что раньше казалось чудом, теперь — научный факт. Не знаю, сколько вожусь, но снаружи в стекло стучит Флетчер и показывает на часы. Мотаю головой — я не устал. Вскоре везде, кроме моего бокса, гаснет свет. Не знаю, можно ли попробовать извлечь какой-нибудь орган без разрешения. Тогда хотя бы проверю, не допился ли я до делирия.       Осторожно, сняв перчатку, трогаю существо за верхнюю конечность, бессильно висящую вдоль тела. И получаю не только тот же самый взрыв эмоций, но словно бы пробивающиеся сквозь него слова «помоги» и «спаси». Убрав руку, резко выхожу из бокса, гашу свет.       В общежитии не могу уснуть, всё думаю о доноре. Что, если это существо не просто эмпат, что, если оно… разумно?       Весь следующий день работаю так, чтобы на камеру не попадало то, что щиколоткой касаюсь пальцев на ноге донора. К вечеру знаю столько, что подташнивает от мерзости. Существо разумно. Хочет и пытается учиться, выуживать из моего сознания понятия и слова, общаться ими, когда соприкасаемся кожа к коже. Я через эмоции и обрывки фраз тоже слышу многое, понимаю, что здесь, в лаборатории, не один донор разумен, а все. Целый новый вид существ, которых содержат хуже, чем рабов, чем животных на фермах, и… это в корне не верно. Даже у неразумных людей, умственно неполноценных «овощей», есть базовые человеческие права. А у этого существа, наивного, как ребёнок, их нет. Это… преступно.       Чем дольше я с ним работаю и общаюсь, тем больше понимаю, что у лаборатории нет ни малейшего права существовать. Людям нужны органы, да. А генетикам нужно придумать новых существ, не имеющих мозга и самосознания! И план рождается. Простой, но требующий некоторой сноровки.       Способности донора запоминать — просто невероятны. Даже больше, у него получается воспроизводить образы, которые я видел. Объяснения идут намного легче, и вот «день икс», точнее, ночь, настаёт.       Нужно извлечь сформировавшееся второе сердце якобы для эксперимента, и убедительно сымитировать смерть донора. Ничего сложного в этом, хотя резать своего спасаемого друга неприятно, я в самом деле чуть не ошибаюсь и не повреждаю основное сердце. Убедительно имитирую на камеру испуг и аварийные действия, но потом всё же фиксирую в документах, что донор погиб. Звоню Флетчеру. Он гнусно ругается и говорит, что вычтет у меня из зарплаты всё на свете, включая моральный ущерб. Я изображаю раскаяние и уповаю, чтобы он не вспомнил про органы. Не вспоминает. Я тоже притворяюсь тупым.       Приношу мешок для отходов, открепляю распорки, которые напоминают булавки, снимаю донора со стены, на которой остаётся влажное пятно. Я в перчатках, не могу сказать, что он чувствует, но играет труп, как мы и договаривались, очень убедительно. А ещё довольно лёгкий, и это хорошо. Не нужно будет объяснять, почему я не вызвал технический персонал — сам накосячил, сам и разгребаю.       В «крематории», предназначенном для сжигания отходов, какими донор сейчас и является, прохладный полумрак. Запихиваю мешок в печь, делаю вид, что настраиваю программу сжигания. Ухожу на улицу, курю. За это время донор выберется из мешка, сгруппируется и будет ждать, план вступает в самую опасную фазу.       Становлюсь так, чтобы максимально прикрыть обзор камеры от своих действий, пока загружаю в новый мешок не пепел, а вполне бодро заползающего туда донора. Я подогнал тележку с другими мешками, авось не заметят. Вынимаю и старый, кидаю его так, как будто именно он с пеплом, вывожу тележку в техническую комнату. Щедро засыпаю мешки дезенфектантом, вывожу в бокс для отходов. И вот тут уже камер нет, а вот машина, что я одолжил, иронично, у самого Флетчера, якобы съездить в город к девочкам, стоит снаружи. Выношу мешок с донором, кладу в багажник, выруливаю с территории. Досмотра нет, сонный охранник проверяет мои документы и отпускает.       Отъехав полмили, паркуюсь на обочине, развязываю мешок. Донор послушно забирается на заднее сиденье, я накрываю его пледом, чтобы и не замёрз, и не заметен был — но как же, тут же поднимает глазастую голову и смотрит в окно. Пусть. Только когда подъезжаем к городу, трогаю его за плечо:       — Эй, парень, пригнись и не шевелись, нам проблемы не нужны.       Он слушается, но проблемы всё равно кое-какие есть — ну как кто заметит его, пока дойдём до квартиры, на улице или на лестнице? Приходится так и закутать его в одеяло, ещё и сверху набросить забытую в машине куртку Флетчера. Теперь, если под капюшон не смотреть, вроде как из-под куртки длинная тёплая юбка торчит, сходится с легендой, что я девушку привёл.       По закону подлости на лестнице попадается сосед. Не растерявшись, прижимаю донора к стене спиной, лицом к себе. Вроде как с девушкой обнимаюсь стою. Дешёвый трюк из плохих фильмов, но срабатывает же! Пожилой сосед ворчит что-то о нравах молодёжи и шкандыбает вниз, а я, ещё немного постояв, вслушиваясь в его шаги, отпускаю донора. Сердце того билось гулко — боялся. Пытается найти своей рукой мою, но я не разрешаю себя трогать — обмен эмоциями оставим на потом.       Как только дверь квартиры заперта за спиной, облегчённо выдыхаю и сажусь на пол. Донор, скинув капюшон, наклоняется ко мне, трогает лицо. Слова вперемешку с эмоциями, основная из которых — счастье.       Гоню от себя тяжёлые мысли о собственной дурости, занимаюсь срочными делами — прежде всего, зашиваю донору грудь. Ему не больно, а мне не противно, потому что теперь это не вивисекция, а лечение. Объясняю залатанному, что надо бы какую-нибудь одежду нацепить, и не светить везде отросшим за эти дни вполне себе мужским хозяйством. Отрезалось оно, видимо, чтобы гормоны донора не мучили, а что теперь будет — неизвестно.       Жрёт хлопья сухими, я не успел молока налить. Помогает хоботком, хрустит. Играется ложкой. Дёргает себя за крылья, разбрасывая отломанные куски по полу — не знаю, зачем, может, мешают. Везде лазит, всё трогает. Едва из окна не вываливается, ловлю, запираю форточку и все двери. Отбирает у меня окурок, пытается слопать. Пьёт сок из тарелки, зачёрпывая ладонями. Делает лужу на полу, хорошо хоть штаны стянул. Объясняю ему про туалет. Сражение со смесителем в ванной должно войти в историю идиотизма. Наконец, вымотанный, заползает к устало сидящему мне на диван, снова трогает. И намерения, с какими он сюда заполз и ластится, мне не нравятся:       — Так, прекрати! — Отбиваюсь от его цепких пальцев и вру: — Такое парни между собой не делают, спермотоксикозник! И на себя посмотри!       Не понимает. Понятия не имеет, что уродлив по человеческим мерками. И что такие желания нужно скрывать. Ни о чём не знает, а я, тот ещё идиот, ведусь, потакаю. Что захотел, вместо Нобелевской премии Пулитцеровскую, за сенсацию? Ничего же не продумано: ни плана исследований, ни сбора доказательств, ничего, да ещё и этот…       — Хватит! — Резко хватаю его за руки. — Успокойся! Не всё сразу, нужно любить, понимаешь? Любить другого! Всё, сиди смирно!       Донор замирает, совершенно по-человечески подтягивает колени к груди и обхватывает их. Не знаю, что он от меня получил, кроме слов, какой заряд эмоций. Понял ли, что лгу, уговаривая сам себя? К прошлой девушке у меня никаких чувств, кроме похоти, и не было, и к позапрошлой… как их звали хоть? Кстати.       — Знаешь, — тихо говорю донору. — Тебе хотя бы имя нужно. Общаться научишься, может, говорить. От тебя зависит, удастся ли мне доказать, что твои собратья — тоже люди. Понимаешь?       Поднимает голову, изучает меня взглядом. Глаза движутся в разных направлениях, сложно сказать, куда он смотрит. Но вот эмоции и мысли от протянутой ладони, что я сам беру, не врут. Желание быть полезным, жажда знаний, а ещё… привязанность. Да такая, которую я сам хотел бы хоть к кому-то когда-то испытать. Щенячий восторг от того, что другой человек просто рядом, и лёгкое раскаяние за то, что обидел меня. Донор, существо, у которого даже имени нет, открыт сейчас передо мной больше, чем самая искренняя девушка. И я уже не могу отказаться, не могу просто оттолкнуть его доверчиво протянутую руку. Если я не позабочусь о нём и его товарищах, то кто?       — Мы спасём их, — уверенно говорю. — И тебя я не брошу и не оставлю.