Доноры

Иден

      Темнота почти осязаема, плотная, густая и душащая. Казалось бы, свет от экрана стремительно садящегося должен был её разгонять, но на деле не пробивался дальше пятачка обшарпанного пола. Вздыхаю, ещё раз убедившись, что «только экстренные вызовы» не срабатывают, и убираю телефон в карман. Кабинет, в который забился и теперь прячусь, обнял тишиной. Тихо было и во всей обесточенной лаборатории — так тихо, что в ушах грохотал пульс.       Утираю пот, стараюсь дышать глубже, как велел психиатр. Считать про себя от сотни к единице, постараться ни о чём не думать… но из подсознания лезет то, что сильнее увещеваний седенького старого врача, оставшегося там, далеко, в благополучном городе. Здесь, в секретной лаборатории, отгороженной от мира километрами лесов, через которые меня и коллег вывела единственная раскисшая от дождей петляющая дорога, безумствовал Самайн. Тёк по коридорам вместе с непроницаемой тьмой, растворялся в воздухе, проникал в лёгкие и кровь с каждым вдохом. Дрожу, закрыв глаза, и будто снова вижу бабушку — сгорбленную, но бойкую старуху; как судачили соседи — настоящую ведьму. Вижу себя — маленьким мальчиком, сидящим на старой медвежьей шкуре у камина, закутанным в плед, с кружкой ароматного карамельного какао в руках и жадно слушающего бабушкины сказки. Она, расхаживая туда-сюда по комнате, вдруг резко оборачивалась, воздевала костлявые руки и вещала, а я сжимался, хоть почти и не боялся, впивался зубами в очередную сладость, которую добыл, бегая вместе с другими ребятами по домам. Хэллоуин же! Но бабушка вещала про Самайн, про то, что в эту ночь нечистая сила, слуги Неблагого Двора, получают власть над миром на всю долгую зиму; нельзя отличить, кто перед тобой — живой или мертвец, что Рогатый Бог дичает, и что из леса можно не вернуться, коли застанет ночь. Но больше всего мне запомнились рассказы об Охоте Слуа — мертвецах, вырвавшихся из ледяных пещер, летящих по небу в окружении собак и птиц, в поисках душ живых.       Маленький я, отбоявшись, звонко смеялся и бежал есть пирог с яблоками. А сейчас страх не уходил. Потому что Охота — Охота была здесь, и я сам её видел: многоглазый рой кадавров под потолком, жуткий, искажённый, не пойми, мёртвый или живой — распоротые животы, тела без конечностей, органы наружу… твари смотрели.       А начиналось всё безоблачно, почти радостно: я дрожащими руками разорвал похрустывающий конверт в утренней почте, чуть не закричал от восторга — мою кандидатуру одобрили для работы над проектом «Булавка», многообещающим исследованием, сулящим прорыв в области трансплантологии. Подготовка к смене места работы была минимальной: сложить чемодан и заполнить кучу бумаг о неразглашении и согласии под пристальным вниманием серьёзных людей в тёмных костюмах и видеокамер. И вот я с группой таких же талантливых, набранных по всей стране юнцов уже трясся в душном микроавтобусе по лесным ухабам, потом вселялся в новенькое и чистенькое общежитие, отмечал приезд… а вот первый же рабочий день стал кошмаром.       Сначала всё шло обычно — общая экскурсия, знакомство непосредственно с живым материалом работы. Вглядываясь через толстое стекло в камеру содержания распятого на стене донора, я почти не содрогнулся. Отметил только, что догадался, почему проект так назвали. Ограничивающие подвижность распорки на самом деле напоминали английские булавки. Вздохнув, успокоился. Донор на человека был не похож: раздутая паучья голова с множеством закрытых глаз, обломанные серо-зелёные крылья, мерзкий хоботок. А тело покрывала грязноватая ткань. Не потому, что новички могли испугаться, а чтобы не отвлекались, изучая анатомию, от рассказа старшего научного сотрудника. Он вещал о том, что доноры, созданные из комбинации генов человека, членистоногих и амфибий, обладают невероятной живучестью и регенерацией, о сроках восстановления удалённых органов, об организации питания… Я откровенно скучал, дожидаясь, когда уже раздадут документы для ознакомления. Всё-таки не как туристы приехали, а на работу.       Потом всё резко сломалось — потух свет, заскрежетал металл, посыпалось стекло… тогда лаборатория наполнилась звуками и вспышками — стреляла охрана, не заботясь о сохранности оборудования, все бегали, кричали, искали выход… но был и ещё один звук. Хруст раздираемой плоти. И я, замерший, как учили, в ожидании указаний, не выдержал. Тоже закричал и побежал, спотыкаясь, пока не увидел их. Доноров. В зеленоватом свете разбросанных по полу химических палочек они казались Охотой Слуа. Собравшись в стаю, как будто совещались, не обращая внимания на собственные увечья. А потом заметили и посмотрели множеством глаз.       Я бежал, не разбирая дороги, натыкался на стены, дёргал все двери подряд, пока не вломился в этот кабинет. Запереться не получилось. Попытался подпереть дверь одной из конторок — но они оказались привинченными к полу, как и столы. Натолкнувшись в темноте на штатив с пробирками, разбил, наверное, все — порезал руку и обжёг каким-то реактивом. Сейчас кое-как перемотал поясом от медицинского халата, баюкаю. И прислушиваюсь.       Тьма умолкла. Совсем. Я не знаю, что стало с остальными, но понимаю, что ничего хорошего — у доноров не было причин сочувствовать людям. Очередной сотенный счёт кончился, и ничего не произошло. На телефоне — проползли ещё две минуты. Тьма молчит.       Надежда сменялась паникой. Что, если все мертвы? Охота Слуа похитила их души и сожрала тела. Как скоро состоянием секретной изолированной лаборатории поинтересуется хоть кто-нибудь, и пришлёт сюда спецотряд? Сколько тут, на полу, в темноте и духоте спёртого воздуха ещё сидеть? Есть ли в кабинете хоть что-то, что может продлить жизнь хотя бы на пару дней? Что пить, есть, куда справлять нужду?       Неуверенно поднимаюсь на ноги. Слышат ли доноры — не имею понятия. Никаких документов, поверхностный рассказ. Почти волшебная живучесть и потребность в постоянном питании органикой. И я как раз и есть та самая органика. Раз доноры собрались в стаю, друг друга есть не будут. А вот людей…       Немного отдышавшись, ощупав стену, осторожно двигаюсь вдоль неё. До сих пор жив, значит, всё делаю правильно. Свечу телефоном на конторку перед собой — груда осколков. На столе — что-то оранжевое. Свечу и туда, сделав шаг. Пластиковая тыква-фонарь. Символ Хэллоуина. Лучше, чем умирающий телефон.       Или только так казалось, потому что, вспыхнув, диоды внутри поменяли цвет — от кроваво-красного до зелёного, синего, а затем — оранжевого, то притухали, то разгорались. Как будто призывали духов через прорезанные рот и глаза. Но зато стало светлее. И раковина обнаружилась.       Обрадованный, повернул вентиль — хотелось умыться и попить. Воздух вырвался из крана оглушительным чиханием и рычанием, потом потекла вода, звонко разбиваясь о металл. Тишина была разорвана. Зажмуриваюсь, как кажется, всего на секунду, но когда открываю глаза — цепенею.       В комнату вползает Охота Слуа. По стенам и потолку из распахнутого дверного проёма текут и текут новые доноры, слегка шелестя обрывками крыльев, иногда влажно хлюпая ранами, скребут когтями. Не дышу, надеясь, что стал невидимкой, что зрение множества существ ограничено, как у земноводных… зря.       Десятки рук тянутся, хватают, волокут прочь. Что-то тёплое и пахнущее сырым мясом падает на лицо, почти задыхаюсь и ничего не вижу — фонарь-тыква остался позади, химические световые палочки из коридоров куда-то пропали. Но в большом зале свет был — слабый, фосфорический, от луж на полу. И в нём уже можно было разглядеть донора, что отличался от всех не только здоровым видом и целыми крыльями, сложенными за спиной, но и тем, что носил одежду, до примитивности простую — футболку и бриджи. Меня, всё так же не решившегося двигаться и кричать, шелестящая Охота Слуа отпускает перед своим вероятным лидером.       Он протягивает руку, касается запястья, и я неожиданно слышу голос, как бы внутренний, из ниоткуда:       «Молчи, человек. Мы любим тишину. Мы не убиваем тех, кто молчит и не приносит вреда. Хочешь быть с нами?»       Дёргаюсь. Мысли взметнулись стаей, подгоняемые страхом. Хочу сбежать, проснуться в своей постели, или, ещё лучше, в гостях у бабушки, маленьким мальчиком. Когда пора завтракать, примерять костюм, слушать страшные истории про Самайн и собирать конфеты. Чтобы вся жизнь была сном, прожить её заново, не стремиться строить карьеру учёного, не попасть сюда…       «Ты не спишь, человек. Ты выведешь нас отсюда. Тот, кто должен был, — ранен. Остальные кричали. Мертвы».       Сглатываю. Даже в сказке герою можно дожить до её конца, если быть хитрым и сообразительным. Раз уж заключаешь контракт с нечистой силой, то торгуй себе жизнь и свободу. Как выйти из лаборатории, помню, а ещё у меня есть карта-пропуск. Электричество вырубилось, но дело, скорее всего, теперь в простой механике — контакты дверного замка надо разомкнуть чем угодно. Вот, так и будет — он просто проведу картой и… чёрт. Если лабораторию открыть, доноры вырвутся на свободу. Тогда и впрямь по небу полетит Охота Слуа, а из леса никто не вернётся.       «Да, мы улетим. Помоги нам».       Нерешительно киваю. Какое мне дело до других? Лес оцепят, доноров переловят, в СМИ всё замнут. А я, обычный практикант Иден, подпишу сотню бумажек и буду спокойно пить зелёный чай и жаловаться психиатру на жизнь. Потом проект возобновят, но уж постараются, чтобы доноры не болтали у людей в головах, а лучше, не имели глаз, ушей и конечностей вообще.       Немного успокоившись, оглядываюсь. Доноров вокруг не так много, как показалось сначала. Сотня — самое большое. Миру не придёт конец от горстки едва живых существ, которые вместо того, чтобы людьми питаться, со мной общаются, а о другом человеке в распахнутом белом халате — почти заботятся. Сгрудились вокруг него в углу, обеспокоенно трогают. Живой? Значит, надо ему помочь и вместе спастись. Двоим-то свидетелям и поверят быстрее, и не уберут при случае. Наверное. Такой вариант будущего мне не нравится, поэтому приходится посмотреть главному донору в одну из пар глаз и приоткрыть рот.       «Мы слышим, — перебивает голос. — Помоги ему, мы не знаем, как».       Доноры, должно быть, читают мысли. Прикрыв рот и выдохнув, сосредотачиваюсь. Думаю об аптечках, бинтах, тех местах, где они могли бы находиться в лаборатории. И тут же краем глаза замечаю, что несколько доноров сдвинулись и уползли в коридор. Главный же отпустил моё запястье и подталкивает к раненому.       Тот тяжело дышит, а одежда напиталась кровью. Выдохнув, задираю его грязный свитер, обнажая живот — рана там. По всему похожа на огнестрельную, но в тусклом свете плохо видно. Хотя бы слева — может, пуля не задела жизненно важные органы. Человеку всё равно надо в больницу. Но доноры шустро принесли просто гору аптечек. Остановить кровь — свидетель и залог спасения не умрёт… возможно. Что предпринять? Тампонировать, бинтовать, надеяться на лучшее. Уколы при таком свете — рискованно, и давать лекарства вообще — тоже, не зная, на что может оказаться аллергия. Умрёт от неё — потом не докажешь, что хотел, как лучше.       «Что ещё нужно?»       Тёплая и крепкая рука донора-вожака вновь сжимается на запястье. Много мыслей сразу, но они поняты:       «Выпусти нас, и мы заберём его в больницу».       Хорошо. Так ещё лучше. Киваю сразу. Появление Охоты Слуа в городе вызовет такой переполох, что их всех моментально перебьют. Нагрянут в лабораторию, спасут и меня, мирно отсиживающегося в общежитии и дозвонившегося до спасателей — там сеть худо-бедно ловила.       Доноры расступились и не выглядели опасно. Более того, один из них протягивает хемилюминесцентную палочку. В коридорах пусто, только тут и там виднелись пятна, о происхождении которых приказываю себе не думать. Ни о чём не думать, просто идти вперёд. Охраны нет. Два поворота, дверь. На самом деле отомкнулась просто проведённой по щели карточкой. Дальше там ещё двери, но доноры уже забежали вперёд и растворили их.       Наступивший ночной ноябрь пах сыростью и свободой. Несколько шагов до выхода и бегом по вымощенным дорожкам, засыпанным листьями, за территорию, в общежитие — там есть люди, охрана, они помогут… Стая доноров рассыпается по округе, многие добираются до леса, некоторые, с самыми целыми крыльями, пытаются взлететь, падают… догонят, нет?       «Стой. Мы хотим тебя поблагодарить за ваш прекрасный мир».       Рука, стиснувшая запястье на миг, разжимается, главный донор выходит и тут же взмывает в небо — указывать стае путь. Меня же хватают руки двух других, и мысли, проникающие в сознание, теперь устрашающе бессвязны, а намерения…       Я прижат к стене, рот зажат, одежда порвана. Дрожу, слёзы текут по щекам. Доноры сильнее. Пальцы одного из них — терзают анус, а второй мало того, что проглотил член жвалистым ртом, так ещё и обвил тот хоботком, запихнув кончик в уретру, и трёт. Это больно, но не так сильно, как когда вместо пальцев в анус донор заталкивает скользкий и изогнутый член…       Реву навзрыд, шумно втягивая воздух и содрогаясь. Не могу сказать, как долго это длится, насколько сжирают боль и отвращение, потому что мысли путаются, забиваются отчаянной похотью, передающейся от кожи доноров, не могу разобрать, где свои ощущения и чувства, где чужие; боль перемежается с удовольствием, осознанность с забытьём, кажется, что запахи стали другие, формы, цвета и звуки…       Слабо постанывая, сползаю по стене, сажусь в натёкшую лужу. Перевожу дыхание. Не сопротивляюсь, оглушённый, когда доноры куда-то волокут по лесу, как и был, раздетого. Пытаюсь вернуть себе ощущение целостности, личность себя самого, но получается окончательно прийти в сознание только тогда, когда уже сижу на тощем матраце где-то в слабо освещённом и холодном помещении. Вокруг снова десятки доноров, и не признать, где те, что насиловали. Ползают по стенам и потолку, но осознано — примеряют одежду, которой на полу горы, как будто кто-то ограбил магазин сэконд-хэнда. Простейшая мебель у стен, матрацы, но всё выглядит так, как будто только и ждало заселения. Побег был спланирован.       Меня трогают за плечо, и не обернувшись понимаю, что это вожак:       «Тут есть и больница. Тут есть всё. Ваш заброшенный город — наш живой город. Ты помог нам, ты будешь жить с нами».       Кричу. Наконец-то. Громко, так, что доноры замирают. Но ничего не происходит, никто не затыкает меня и не убивает. Кашляю, охрипнув — все вновь в движении.       «Не делай так, нам неприятно».       Стряхнув руку с плеча, падаю на матрац навзничь и, глядя в потолок, хохочу. Потолок глядит в ответ множеством глаз Охоты Слуа, что похищает смертных. Никто не выйдет из леса, войдя в него в ночь Самайна. Никто.