Доноры

Мэттью

      Самое сложное в работе оперативника — такие вот задания. Просто стоять, наблюдать за белоснежной до рези в глазах местностью. Вроде как тут могут появиться монстры. Затаишься, не дышишь почти, пар по-особому выпускаешь изо рта — час, два, три. Город — как заброшен и снегом занесён чуть не до окон первых этажей. А самое неприятное, что начинаешь думать и сомневаться в приказах.       Монстры и чудовища должны где-то прятаться, отсиживаться в норах. Не заявлять на весь Интернет о своём существовании, не требовать статуса разумных, равных людям существ. Ими же самими и порождённых. Почему они монстры? Только потому, что уродливы — многоглазы, тонконоги, крылаты? То ли пауки, то ли жабы, то ли недобабочки. Так внешность они не выбирали, их такими вывели в лабораториях. Бесконечные запасы органов для людей, которые доставали из этих существ заживо. Всё обнародовано, на всеобщем обозрении. По всему миру митинги в защиту, философские дебаты и прочее. Они показались не сразу — только когда уже всё знали о нас. Глушить им связь бесполезно — быстро пришлось признать, что они умнее и научились противостоять таким мерам. Их пара сотен, может, чуть больше, но кажется, они не спят вовсе — постоянно ведут пропаганду. Блокировать не вышло. С каждым днём ситуация всё ухудшалась, а теперь совершенно вышла из-под контроля — на их стороне выступил человек. Усталый, бледный до синевы — представился сотрудником той самой лаборатории, где этих-то многоглазых гадов и вывели. И сообщил, что он с ними. Больше того, призвал всех желающих присоединяться к их общине.       Военная машина, особенно когда вот ну совсем очень нужно, зачастую такая неповоротливая… пока оперативникам отдали приказ удерживать периметр и стрелять на поражение по всему живому, что крупнее мыши, вызвонили и наняли меня, прошло слишком много времени. По крайней мере, достаточно, чтобы количество сумасшедших людей в городе превысило пару сотен. И экстремистами их не объявишь — всего-то хотят прав и свобод. И за секту не выдашь — нет у них ни учения, ни мессии. И если на одних этих пучеглазых пауков ещё можно было обронить какую-нибудь бомбу, то теперь у них в добровольных заложниках люди. И, что досадно, граждане нескольких государств. А пока правительства между собой договорятся…       Велено лишь не усугублять — покидать город и входить в него запрещено было сразу и единогласно — хотя бы своей территорией распоряжаться можем. И то по бумагам полный швах — города-то на карте условно и нет. Засекреченный был городок, научно-военный, при комплексе лабораторий, которые трижды перепродавались, пока в них не вывели и не вырастили тварей-доноров.       Как всегда, с самыми благими целями — на органы для людей. Всего бы пара-тройка лет испытаний, и очередей на замену почки, операций на печени и сердце просто бы не стало. Можно было бы спасти людей, пострадавших в авариях. Конечно, сильные мира сего имели бы каждый по личному донору — сомневаюсь, что и до этого у них не подрастали где-нибудь в чанах клоны.       Но одна-единственная ошибка стала роковой — у генно-модифицированных тварей зачем-то оставили развитый мозг. Очень сильно развитый, есть опасения не только насчёт международного скандала — по сети веером расходятся хакерские атаки. Мне, естественно, известно мало, но заподозрить могу, что доступ к какой-нибудь «красной кнопке» эти многолапые сволочи уже могли получить. Иначе зачем это безмолвное бдение в ночи?       Прожекторы бьют в нетронутую белизну так ярко, что глазам больно. Смаргиваю, слезятся. Утираюсь. И пропускаю первое движение на кристальном снегу. Точнее, улавливаю боковым зрением. Оборачиваюсь. По инструкции, я должен дать автоматную очередь и не задумываться о последствиях. Только вот на снегу точно не монстр. И даже не взрослый человек и не животное. Ребёнок. Судя по яркой курточке и длинному подолу то ли юбки, то ли платьица, торчащему из-под неё — девочка. Заблудилась, что ли? Есть приказ стрелять, но это всё… неправильно.       Ребёнок просто разглядывает снег, пересыпая его из ладошки в ладошку в варежках. Одна? Так далеко от любого нормального человеческого жилья? Может, заблудилась? На приманку это не похоже — ребёнок слишком спокоен, по-деловитому. Просто играет со снегом, хлопает его, рассыпает. Немного пробежала, развернулась, что-то копает, мне не видно. Как много времени пройдёт, пока её заметят другие из оцепления? Пусть издалека, но всё же… подать сигнал снайперу, пока он ляжет на точку и прильнёт к окуляру — дело минуты, двух.       — База, это двадцать восьмой, — нажав на рацию, тихо говорю. — Иду в патруль, повторяю, двадцать восьмой, иду в патруль.       Рация не отвечает, но загорается зелёная крохотная лампочка –меня услышали. Отлично. Отделяюсь от стены, переставая прятаться в её тени. Ступаю на безупречную белизну. Такое странное чувство из детства — как выпадет первый снег, проснуться пораньше, быстро обуться, одеться и выбежать из дома. Чтобы быть первым, кто оставит свой след… всё испортит.       Не имею понятия, как не напугать ребёнка. Окликнуть? Или дождаться, пока она сама заметит большого злого дядю в камуфляже и с автоматом? Зря меня вызвали для этой работы, зря. Я не для того увольнялся. Сейчас кто-то другой бы не думал, просто выстрелил и всё.       Тьма рядом с девочкой как будто уплотняется, шевелится. А так и есть — вот теперь там монстр. Глаза красные, много ног, и уже протягивает лапу к малышке…       Стреляю не раздумывая. Монстр падает, зарываясь многоглазой уродливой башкой в снег, но этих тварей не так-то просто убить, я готовлюсь дать ещё очередь, но темнота за фонарём вдруг прыгает на меня множеством тел, лап и крыльев. Сколько здесь тварей? С десяток? Одну или двух успеваю ударить прикладом, но у них есть тайное и страшное оружие — они сбивают меня с ног и впечатывают лицом рядом с подстреленным сородичем, он тянет лапы к моей голове, касается и передаёт свою боль и агонию от ран. Такая настоящая, пожирающая, что и не знаю, ранен ли на самом деле или всё это — чужое. Кричу, но лишь больнее, слепяще, кружаще…       Бьюсь в отчаянии и успеваю заметить, что малышка невредима. Застыла на светлом снегу, с любопытством меня разглядывает. Множеством красных глаз. А потом меня топит тьмой.       Прихожу в себя в какой-то комнате, скорчившись на низкой кровати. Рядом со мной блевальное ведро, ярко-красное, пластиковое, но не тошнит. И сам я не связан — только раздет до майки и штанов и конечно же обезоружен. Что, в ожидании суда за государственную измену? Комната не очень на карцер похожа, скорее тесная спальня для слишком занятого непритязательного человека. Кровать удобная, постельное бельё чистое, есть стол, тумбочка, светильники, часы. С циферблатом, так что половина десятого неизвестно, чего, утра или вечера. Не холодно, не душно, и вообще в комнате точно никто не томился, но жил — на стене доска со стикерами и пометками, и пахнет… пахнет не так, как в казённых домах.       Голова болит страшно. Но нас инструктировали, что твари способны на такое. Физически они слабы и не боятся получать увечья — учёные считали, что боли они не чувствуют. Обсчитались, а регенерация осталась. И когда один такой крылатый чёрт словил восемь пуль, а потом нежно приобнял, вот как меня, двоих солдат до кататонии и психушки – быстро передумали. Я же вроде в рассудке и здоров. Убивать меня не хотели, но, если быть честным, монстры этого и не любят. Никогда не нападают первыми, лишь защищаются.       Вот и сейчас они лишь защищали от меня своё… дитя? Они что, уже размножаться начали? Плохо, надо срочно доложить в штаб. Дверь заперта, так что колочу в неё изо всех сил. Слишком важные вести.       На мой стук, удивительно, долго никто не отвечает. А когда дверь всё-таки растворяется, входит не суровый охранник, а худощавый темнокожий студентик в белом халате, такой идеально аккуратный, что кажется, что он из фильма какого-нибудь. Вот-вот напялит латексный костюм и по стене поползёт.       — Иден Пауэлл, — доверительно протягивает мне руку для пожатия.       Я угрюмо на неё смотрю и не представляюсь. Он не настаивает, опускает руку и сразу спрашивает:       — Как самочувствие?       — А вы что, доктор? Где я?       — Вроде того. Вы — здесь, как и я, — издевательски улыбается. — Вас кое-кто хочет видеть.       Настораживаюсь. Никто не возьмёт на работу такого психопата. Никто. Сейчас все психи ушли к этим, многоглазым, а это значит…       — Прошу вас, не рефлексируйте и ни на кого не нападайте. Никто не хочет вам зла. Никто. Мы вообще не хотим зла.       — «Мы»? Кто вы такие?       — Пройдёмте, говорю же. Но помните, нас — больше.       Снова полубезумная гаденькая ухмылка. Я не дурачок, поворачиваться спиной к этому типу, но вот он меня не боится — выходит за дверь и оставляет ту открытой. Поджидает меня в коридоре, выйдя в который я тут же чертыхаюсь. Вот не выходил бы из комнаты, не совершал бы ошибку, не соглашался бы на задание и за такие деньги!       Монстры. Они тут кишат, ползают по стенам и просто проходят мимо. Одетые в человеческую одежду, любопытно на меня оглядывающиеся. Многие из них тащат за собой сложенные крылья. Вот же, летающие разумные пауки — в лаборатории сам Сатана в пробирки поплевал, похоже. И меня угораздило попасть к ним в плен. Ну, не особо строгий — я что шею психованному студентику-докторишке сломать успею, что паре монстров головы поотрывать. Погибнуть геройской смертью. Только вот во имя чего? Того, что не застрелил ребёнка-монстра? Денежного контракта? Всех ужасов войны, что видел? Старых ран? Чести — не существует там, где ты вжимаешь врага ботинком в землю, раскисшую от крови. Долга — там, где ты стреляешь в детей, женщин и немощных стариков. Родины — в чужом городе после бомбардировки. Совесть — совесть всегда с тобой. И жрёт, жрёт, жрёт…       Нас всегда учили ненавидеть чужих. Тех, кто живёт за границей страны, у кого кожа другого цвета, кто говорит на другом языке. Даже пацанов с соседней улицы ты ненавидишь с младенчества. А многоглазых монстров ненавидеть — это же так просто. Они — не мы. Только за это.       Расступаются передо мной, никто не пытается коснуться. Не враждебные, прав этот щуплый, такое уже начинаешь чуять. Любопытные, радостные. А ведь я одного из них точно убил. И я для них тоже — чужой. Меня надо ненавидеть, но…       — Мы пришли, — докторишка раскрывает передо мной одну из дверей коридора. — Проходите.       И не боятся же! Комната — яркая детская. Все эти обои с феечками-бабочками, потолок под летнее небо, игрушки, развивающий стол, кроватка-замок и… существо. Наверное, всё-таки девочка. Платье на ней со множеством оборок, воланов, лимонное с белым. Только вот у неё большая уродливая голова с парой усиков, на один из которых нелепо повязан бантик. Глаз, наверно, с десяток красных, почти хаотично разбросанных по лицу. Маленький ротик, крохотные ручки-лапки. И четыре ножки в одинаковых белых носочках. При виде меня расправляет небольшие пёстрые крылышки, как у бабочки. Серо-синий ребёнок-монстр. Ужасный, уродливый, но не виноватый в этом.       — Дядя-солдат! — радуется мне вслух, немного растягивая слова. — Вы пришли!       Не знаю, как реагировать. Но монстродевочке я определённо понравился. Подошла, задрала безобразную голову, смотрит на меня. Только бы на ручки взять не попросила. И убивать её как-то не хочется. Ну не враг она мне, и даже не дитя врага — монстры эти не завоёвывали нашу страну, не убивали, не насиловали и не грабили. Просто поселились в заброшенном городе и хотят… дружить?       — А пойдём к папе? Он болеет, но мы его навестим, ему будет приятно. Я вот что нарисовала!       Отбежав от меня, демонстрирует мне перемазанный восковыми карандашами лист. Дом — многоэтажка, треугольное солнце в углу, только вместо травы — снег. А так — палка, палка, огурчик — вот и папа. Многоглазый, с крыльями бабочки. И сама маленькая художница на рисунке рядом. Держатся за руки. Миллиарды людей хранят такие вот безобразные каракули своих чад пришпиленными магнитами к холодильнику. Если бы не моя сучья служба, не война — навстречу бы мне тоже выбегала дочка. Или сын. С таким же вот листком…       — Пойдём, — соглашаюсь сразу.       — А у тебя есть подарок?       — Нет, нету, — качаю головой.       — Ничего, будет как будто от нас двоих! — тут же решает малышка.       Доверчиво цепляется за мою руку. Лапка у неё прохладная, но почти человеческая. Не стесняется передавать мне эмоции — любопытство и радость, предвкушение. В её мире ещё нет страха, нет боли, нет смерти. Только искрящийся, нетронутый снег.       Отец её не болен. У него — шесть пулевых, не меньше. Лежит не в больничной палате, в обычной комнате, похожей на ту, где я очнулся. При виде нас тяжело сползает с кровати, но встаёт, обнимает дочь. Чудовища между собою общаются без слов, только прикасаясь — но и так всё понятно по тому, как бережно он берёт рисунок, как тщательно выбирает место на стене, увешанной уже множеством других, похожих, точно одного маленького художника. Она тут же запрыгивает на кровать, болтает ножками. Взрослый монстр наконец-то обращается ко мне:       — Проходи, присаживайся. Я хочу с тобой поговорить.       — То есть после того, как я тебя чуть не убил? — отвечаю, но сажусь на предложенный стул.       — Но не пытаешься добить. Значит, ты уже умнее большинства из твоего народа.       — Убить? — неожиданно громко спрашивает монстродевочка.       — Давай ты будешь хорошей девочкой и поиграешь ещё немного сама? — просит её отец.       — Нет! — капризничает малявка. — Я хочу играть с дядей-солдатом!       — Он обязательно придёт к тебе ещё. Покажешь ему железную дорогу? Ту, что в коробке?       — Да!       Ребёнок искренне радуется. Сжав тонкими ручками ладонь отца, машет мне на прощание и убегает. Такая маленькая и такая самостоятельная! Неудивительно, что она отправилась бродить ночью, снег изучать.       — Сколько ей? — спрашиваю совсем не то, что хотел, как только за малышкой закрывается дверь.       — Точно не знаю. С тех пор, как мы её нашли в инкубаторе — месяц, может, чуть больше. Я нашёл, я и отец. Она должна была стать донором… женских органов.       — Не дави мне на жалость, — рыкаю. — Я знаю, для чего вас всех создали. Только уж больно умными. И если бы не твои дружки, ты бы со мной сейчас не разговаривал.       — Знаю, знаю. Но ты не убил мою дочь. Ты не хочешь нас убивать, мы такое чувствуем, уж поверь.       — Но чего ты от меня хочешь?       Монстр опускается на кровать, глубоко дышит. Бесстрашно прикрывает множество глаз. Молчит. Я осматриваюсь внимательнее. Замечаю на столике остатки нехитрой еды — крошки хлеба, грязный стакан из-под сока. Множество мелких, уютных вещичек помимо рисунков. Небрежно повешенную на спинку стула одежду. Монстр и сейчас одет, почти как я — тоже в майке и штанах.       — От тебя я хочу тебя.       — В смысле? — взиваюсь.       Монстр открывает глаза, смотрит осмысленно, шевельнув усиками. Тянет ко мне руку, но потом передумывает.       — Твои мысли. Желания. Немного воспоминаний. Я всё это видел. Не хотел отдавать тебе боль. Пришлось, прости. Знаю, что ты ответишь. Но ты мне понравился. Я хочу быть с тобой, вот и всё. Я должен был сказать.       — Кхм, — нервно прокашливаюсь. — Ты мне что, так в любви признался? С первого прикосновения? А сам ты, часом, не того-этого? Не псих среди своих?       — Возможно, у вас это любовь. Я могу уговорить тебя хотя бы остаться? Ненадолго?       — В плену?       — Нет, — качает глазастой головой монстр. – Ты можешь уйти к своим хоть сейчас. Мы отдадим тебе твои вещи. Нам нечего скрывать. Но тебя там уже объявили дезертиром и поставили в пример.       — Блефуешь.       — Нет. Точно знаю. Мы общаемся между собой… не как вы.       Вздыхаю. Ходили слухи об едином разуме этих тварей. Не совсем совершенном — они не сразу узнавали, если один из них погибал или попадал в плен. Но они так быстро учились, так быстро осваивали наши технологии… даже двухмесячная от роду малышка уже тянет на трёхлетку. И нет у меня причин не верить её отцу. Так бы и случилось. Я — дезертир. Потому что пленных эти твари не берут, а попадая в плен самостоятельно не отпираются — рассказывают всё, что знают, пытки не нужны. Страшное это оружие, правда. Вирусное.       — Значит, ты всё про меня знаешь, — тяну. — А я могу узнать что-то о тебе так же?       — Конечно, дай мне руку, — охотно предлагает монстр.       Это сделка с дьяволом. Может, я не дезертир, а разведчик? И монстр выдаст мне какую-нибудь тайну? Тянусь к нему.       Воспоминания у них — не слова, почти не образы — ощущения. Самые ранние — в основном боль. Тупая, привычная и непрекращающаяся. Потом — облегчение, единение и свобода. Радость повседневного труда, радость каждому мгновению, радость любой мелочи и огромная — когда в его воспоминаниях возникает дочь. Он искренне любит малявку, но тепло, заботливо. А вот острая, восторженно-эйфоричная полупохоть — из последнего, и монстр сжимает мне руку сильнее. Это — ко мне. Но тоже искренне и всецело.       — Хватит, — разрываю контакт. — Я всё понял.       — Тебя проводить? — тихо спрашивает монстр.       — Сиди уж, сам на ногах еле стоишь.       — У тебя было такое отвращение… я не подумал, что… что мы все… так ужасны для вас. Прости. Ещё эти чувства. Мы пока такое плохо контролируем.       Голос у него усталый. Виноватый. Извиняющийся. Кажется, вот-вот сорвётся. Интересно, они плачут сразу всеми глазами? Но я не хотел бы это видеть.       — Ты не ужасен сам по себе, — почти не вру. — Непривычно. Неизвестность вызывает страх и злость. А то, что испытываешь ты, у нас мужчина к мужчине открывает очень осторожно. Вообще любовь любит осторожность. Вот тебя пожирает страсть, меня — нет. Я не люблю мужчин, и уж тем более — монстров.       Сорвалось же с языка! Так-то он самый настоящий монстр, но жалко скукоживается, пряча раненный живот, опускает голову, обхватывает колени. Так… слишком уж по-человечески. А они же всё чувствуют. Всё. И обиду тоже.       Забрать вещи и уйти из этого города. Сообщить по рации, что никакой я не дезертир. Может, и не подстрелят. Может, и не запытают до смерти, узнавая несуществующую тайну. Только вот к кому мне там возвращаться? В пустой дом, к тикающим часам? Даже собака моя умерла прошлым летом. Никого. А здесь, в обречённом, скорее всего, городе, наполненном монстрами, я словно и не одинок. Меня словно ждали и просят, чтобы я остался. От имени всего их народа.       Даже несмотря на то, что я считаю их монстрами. Потому, что не выстрелил. И не могут же не знать, что просто принял их ребёнка за обычную девочку… но она действительно обычная. Маленькая одинокая девочка в свете фонаря.       Пересаживаюсь на кровать, дотрагиваюсь до тонких крыльев. Монстр поднимает голову, смотрит на меня. Не плачет, но тоскливо. Вот же.       — Я обещал поиграть с твоей дочкой. Знаешь, у меня в детстве не было железной дороги.       — Знаю, — тихо отвечает мне донор. — Всё о тебе знаю. Оставайся.