Эгида

Утро в отеле. Лос-Анджелес.       Рассвет пробивался сквозь тяжёлые шторы, бледными, ещё не успевшими набрать силу лучами. Они скользили по потолку, по стенам, по белоснежному покрывалу, которое сбилось за ночь в беспорядочный комок. Драко открыл глаза первым. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. Проклятие напоминало о себе тупой, ноющей болью в груди — привычной, почти родной. Он повернул голову. Гермиона спала на боку, лицом к нему, но на расстоянии — достаточно близко, чтобы он различал каждую чёрточку, и достаточно далеко, чтобы не касаться. Её волосы разметались по подушке, одна рука лежала поверх одеяла, пальцы слегка сжаты — будто она держала что-то невидимое. Дыхание было ровным, глубоким, беззащитным. Она выглядела умиротворённой. Не той кусачей, вечно напряжённой Грейнджер, которая расшифровывала древние руны до полуночи и вскакивала при каждом шорохе. А другой — той, которую он видел впервые. Он смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Сквозь шторы пробивалось всё больше света, и он знал, что скоро ей придётся вставать. Но он не мог заставить себя её разбудить. Не мог оторвать взгляд от её лица — бледного, но спокойного, без теней, которые обычно прятались в уголках губ, когда она была напряжена. Он заметил, как пошевелились её ресницы. Она просыпалась. — Малфой, — голос был хриплым, сонным. Она не открыла глаза. — Что с тобой? Ты пялишься. Он не отвернулся. — Любуюсь, — сказал он. Спокойно, будто это было самым нормальным в мире. Ресницы дрогнули снова. Она открыла глаза — сначала мутные, непонимающие, потом сфокусировались на нём. Несколько секунд тишины. Она смотрела на него. Он — на неё. — Ты всегда так делаешь? — спросила она. — Никогда, — ответил он честно. — Но ты не спишь, когда я пялюсь. Так что не жаловалась бы, Грейнджер. Она фыркнула, села на кровати, поправляя сбившуюся футболку. Волосы стояли дыбом, щека была красной от подушки. Она потёрла глаза, зевнула и вдруг замерла, заметив его взгляд. — Что? — спросила она. — Ничего, — он встал. — Я в душ. Через десять минут выходим. Он ушёл в ванную, закрыв за собой дверь. Она слышала шум воды, потом тишину, потом снова воду через несколько минут.

***

      Он вышел через пятнадцать минут, уже одетый — чёрные джинсы, тёмная рубашка с длинным рукавом. Волосы были влажными, слегка растрепаными, и на несколько секунд она увидела в нём того самого Малфоя из прошлого — чистого, собранного, непроницаемого. А потом он наклонил голову, и прядь упала на лоб, и маска снова стала неполной. Она уже переоделась — в джинсы, белую футболку и лёгкую куртку, которую достала из чемодана прошлой ночью. Сидела на краю кровати, зашнуровывала кеды, когда заметила газету. «Ежедневный пророк» лежал на столе — там же, где и вчера. Раскрытый на той самой странице. Фотография на пляже. Она — улыбается ветру. Он — смотрит на неё. — Газета — сказала она, кивнув на стол. Драко проследил за её взглядом. — Я сам недавно её увидел, — сказал он, беря газету в руки и сворачивая её. — Её прислал мне… друг. С вопросами и новостями. — Какими? — О том, что моя семья уже её видела. Я получил сову от матери вчера, пока ты собирала вещи. Она была… взволнованна. — Взволнованна? — Гермиона нахмурилась. — Люциус пропал, — сказал Драко ровным, почти безжизненным голосом. — Нарцисса не знает, где он. И теперь она боится, что если кто-то из приспешников Волдеморта узнает, кто ты, — он кивнул на газету, — то они поймут, что ты — Эгида. Гермиона побледнела. — Ты хочешь сказать, что они уже знают? — Я хочу сказать, что они могут узнать. И если это произойдёт до того, как мы попадём в хранилище… — Нас опередят, — закончила она. Драко кивнул. Она встала, прошла к окну, раздвинула шторы. Лос-Анджелес просыпался — серый, бесконечный, равнодушный. Внизу гудели машины, кто-то кричал, где-то лаяла собака. Обычный день для миллионов людей. И день, который мог изменить всё, для неё. — Мы не можем ждать завтрака, — сказала она, не оборачиваясь. — Надо ехать в аэропорт. — Я уже заказал такси, — услышала она за спиной. — Пока ты спала. Она обернулась. Он стоял у стола, засунув руки в карманы. Лицо — непроницаемое, но в глазах — что-то тёплое, почти виноватое. — Ты заказал такси? — переспросила она. — Я взял твой телефон прошлой ночью, — сказал он, будто оправдываясь. — Я посмотрел, как это делается. Это оказалось не сложнее портключа. Она не сдержала улыбку. — Ты становишься почти магглом, Малфой. — Не переусердствуй, Грейнджер, — ответил он, и в его голосе снова мелькнула та привычная, почти родная насмешка. — Я всё ещё не понимаю, зачем вам столько кнопок в телефоне. Она рассмеялась. Коротко, но искренне.

***

      Они собрались за десять минут.       Чемодан, саквояж со свитками, паспорта, билеты — всё было готово ещё с вечера. Драко взял её чемодан, даже не спросив. Она хотела возразить, но он уже шёл к двери, и она заметила, как напряглись его плечи под тяжестью. Проклятие не отпускало. Даже такие мелочи давались с трудом. Она ничего не сказала. Забрала свой чемодан. Его взгляд сказал больше, чем слова. — Не надо, — сказал он. — Надо, — ответила она. Они вышли в коридор. Дверь номера закрылась за ними с тихим, почти прощальным щелчком. Отель, который стал их временным убежищем, остался позади. В лифте они стояли рядом. Он смотрел в дверь. Она смотрела на его отражение в зеркале — бледное, сосредоточенное, с твёрдой линией губ. Лифт остановился. Двери разъехались. Они вышли в вестибюль.

***

      Такси отъехало от отеля, и Лос-Анджелес поплыл за окном — равнодушный, разноцветный, но теперь почему-то чужой. Она смотрела на убегающие улицы, на дома, в которых никогда не будет жить, на вывески магазинов, которые не запомнит. Город, ставший ей домом на семь лет, теперь провожал её без сожаления. Или это она не чувствовала сожаления? Всё, что она строила здесь — бизнес, дом, привычки, тихие вечера с книгой и чашкой чая, — теперь казалось чужим. Будто всё это время она не жила, а отсиживалась. Ждала. Чего? Этого? Нелепого, невозможного возвращения? Или просто того момента, когда прошлое нагонит её и скажет: «Хватит прятаться»? Она не знала. И это незнание было тяжелее всего. Мысли путались, возвращаясь к вчерашней ночи. Всё началось с того, как он открыл дверь. Без футболки — бледный, худой, с выступающими ключицами и тёмной дорожкой волос, уходящей за резинку боксеров. Она смотрела на него — не могла не смотреть, — и он это заметил. Напрягся. Будто её взгляд обжёг его. А потом — холод. Ледяная маска, которую она почти забыла за эти дни. Он стал другим. Сухим, отстранённым, чужим. Когда они ложились в кровать, он не сказал ни слова. Лёг на свою половину, не касаясь, и долго не спал — она слышала его дыхание, слишком ровное, чтобы быть настоящим. Она думала, что он отстраняется. Что увидел в её глазах что-то такое, чего сам боялся, и теперь отгораживается, остужает то, что начало тлеть между ними. Ей было больно. Не от того, что он сделал — он не сделал ничего плохого. Просто стал холоднее. Просто перестал быть близким. И она не знала, имеет ли право требовать большего, когда он не обещал ей ничего. А теперь он вдруг взял её за руку. Не спросил. Не посмотрел. Просто положил свою ладонь поверх её, сцепил пальцы, будто так и надо. Она не отдёрнула. Даже не вздрогнула. Только замерла, чувствуя тепло его кожи — сухой, прохладной, но живой. Он поглаживал большим пальцем её запястье — неосознанно, наверное, потому что сам смотрел в окно и не видел этого. Она смотрела на их руки. На свои пальцы, зажатые между его. На выступающие вены на его запястье. На едва заметную голубоватую жилку, пульсирующую в такт его сердцу. Он был здесь. Рядом. Дышал, думал, трогал её — и она не понимала, что это значит. Не понимала, чего он хочет. Чего хочет она сама. И это её бесило. Потому что она не понимала. Не понимала, как можно сначала смотреть на неё так, будто она — единственное, что у него есть, а потом — надевать ледяную маску и делать вид, что ничего не было. Не понимала, как можно молчать всю ночь, лежать на своей половине кровати, не касаясь, не говоря ни слова, а утром — взять за руку, будто так и надо. Она хотела спросить. Хотела выдернуть руку и сказать: «Что ты делаешь? Ты сам знаешь, что ты делаешь?» Но не могла. Потому что боялась ответа. Или — ещё страшнее — что он посмотрит на неё с недоумением и скажет: «Ничего. Просто взял за руку. Что в этом такого?» И тогда она останется в дураках. Со своим сердцем, которое колотится где-то в горле, с мыслями, которые не идут вон, с этим дурацким, нелепым, никому не нужным чувством, которое она не звала, но которое пришло. Она злилась на него. За то, что он такой непонятный. За то, что она не может его раскусить. За то, что он появился в её размеренной жизни и перевернул всё вверх дном. И злилась на себя. За то, что позволила этому случиться. За то, что не прогнала его в первый же вечер. За то, что сейчас сидит в такси, сжимает его пальцы и боится, что он отпустит. Она не знала, что между ними и это пугало ее. 

***

      Здание терминала встретило их стеклом, сталью и тысячами голосов, сливавшихся в один сплошной гул. Огромные экраны над головами мерцали белыми и оранжевыми буквами, объявляя номера рейсов, времена вылетов, статусы — «задержан», «идёт посадка», «регистрация закончена». В воздухе смешались запахи кофе, жареных пончиков, чужой парфюмерии, и ещё чего-то неуловимо синтетического — чистящих средств, нового пластика, дешёвого освежителя воздуха. Всё это вместе создавало ту самую безликую, стерильную атмосферу, которой пахнут все аэропорты мира. Он остановился у входа, засунув руки в карманы, и окинул взглядом этот хаос с таким видом, будто оценивал поле боя перед атакой. — Выглядит как вокзал Кингс-Кросс, — сказал он, и в его голосе послышалась знакомая бархатистая насмешка. — Только народу больше, а магии меньше. Я бы даже сказал, что магии здесь нет вовсе, но это было бы слишком очевидным замечанием, а я, как ты знаешь, Грейнджер, не опускаюсь до очевидностей. — Ты только что опустился, — заметила она, не сдерживая улыбки. — Это было вводное замечание. Оно не считается. Она покачала головой, но в груди разлилось тепло — оттого, что он снова язвил, снова шутил, снова был тем самым Драко, который на прошлой неделе спорил с ней о древних рунах до хрипоты. Не тем ледяным незнакомцем из отеля, который молчал и смотрел в стену. А тем, кто заставлял её улыбаться, даже когда хотелось плакать. — Нам туда, — показала она на стойки регистрации в дальнем конце зала. — Если, конечно, ты не передумал лететь и не хочешь предложить альтернативный способ пересечь океан. Плавать, например. Или лететь на метле, но учти, я не уверена, что твоя магия выдержит такое путешествие, а моя давно спит. — Предлагаю доехать на такси, — парировал Драко, сдвигая бровь. — До Лондона. Через океан. Гермиона рассмеялась — искренне, громко, так, что несколько человек обернулись. Драко посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто сам не ожидал, что это сработает. — Ты улыбаешься, Грейнджер, — сказал он. — Не каждый день такое увидишь. — Ты шутишь, Малфой, — ответила она. — Это тоже редкость. — Я всегда шучу. Просто ты не всегда понимаешь. — Или ты не всегда смешно шутишь. — Это потому, что мой юмор слишком тонок для магглорожденных. — Ах, прости, что не воспитана на аристократических анекдотах про чистокровных павлинов. — Павлины были у наших соседей, — сказал он с таким видом, будто сообщал нечто крайне важное. — И они, между прочим, орали так, что даже Волдеморт не мог уснуть. Гермиона фыркнула, взяла его за рукав и потянула вперёд, лавируя между чемоданами, тележками и людьми, которые, казалось, двигались в полном хаосе, не замечая никого вокруг. — Главное — не теряй меня, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Если отстанешь, придётся объявлять тебя по громкой связи. «Мистер Малфой, вас ждут у выхода номер двенадцать. Мистер Малфой, пожалуйста, не пугайте сотрудников службы безопасности своим аристократическим взглядом». — По громкой связи обычно объявляют только пропавших детей. — сказал он, следуя за ней с ленивой грацией, которая совершенно не вязалась с его бледным, болезненным лицом. — Потому что я, знаешь ли, вырос. И мой аристократический взгляд, кстати, магглов не пугает. Они просто не понимают, что он означает. — А что он означает? — Что я выше этого всего, — он кивнул на толпу, — но вынужден здесь находиться по независящим от меня обстоятельствам. У тебя, Грейнджер, такой же взгляд, между прочим. Просто ты его прячешь. — Я его не прячу. Я его закапываю глубоко внутри, где он не мешает мне жить. — И как успехи? — Не жалуюсь. Они подошли к стойке регистрации, где очередь извивалась медленно и бесконечно, как змей в предсмертной агонии. Драко засунул руки в карманы и принялся разглядывать потолок — высокий, стеклянный, с белыми металлическими балками, которые почему-то напоминали ему скелет дракона. Или, может быть, ему просто хотелось думать о драконах, а не о том, что они стоят в очереди среди сотен магглов, а внутри него тлеет проклятие, отсчитывающее оставшиеся годы. — И долго мы здесь простоим? — спросил он, когда очередь почти не двинулась за пять минут. — Столько, сколько нужно, — ответила Гермиона, не оборачиваясь. — Оптимистка. — Реалистка. В аэропортах всегда очереди. Привыкай. Она чувствовала его присутствие за спиной — близко, почти вплотную, и это тепло, которое он излучал, несмотря на свою болезненную бледность, странным образом успокаивало. Она не видела его лица, но слышала дыхание — спокойное, ровное, без той напряжённой одышки, которая появлялась у него, когда он уставал. А потом она подумала о том, что он изменился. Не снаружи — снаружи он был всё таким же: высокий, худой, с острыми скулами и платиновыми волосами, которые уже начали отрастать после того, как он перестал их укладывать идеальным пробором. Изменился внутри. Стал живее, что ли. Мягче. Опасная мягкость, которая её пугала, потому что она не знала, как на неё реагировать. И вдруг она поняла: он повеселел потому, что они летят в Англию. Домой. Даже если он говорил, что не хочет возвращаться. Даже если он боялся того, что их ждёт. Где-то глубоко, в той части, которую он прятал за язвительными шутками и ледяными взглядами, он скучал. По туманным рассветам над Малфой-мэнором. По запаху старых книг в библиотеке Снейпа. По своему миру — тёмному, жестокому, но своему. — Ты улыбаешься, — заметил он, наклоняясь к её уху. — Нет, — ответила она, поправляя сумку на плече. — У тебя улыбка до ушей. — Это не улыбка. Это нервный тик. — Нервный тик? — его голос сочился насмешкой. — У тебя, Грейнджер? У той, кто читала «Хогвартс: История» в одиннадцать лет и цитировала её наизусть? — Ты запомнил? — Я много чего запомнил, — сказал он, и в его голосе вдруг пропала насмешка. Очередь сдвинулась. Они сделали несколько шагов вперёд. — Ты рад, что мы летим в Англию? — спросила она, не глядя на него. — Я рад, что мы летим не в Азкабан, — ответил он после паузы. — Англия — это просто место. Но там есть люди, которые мне небезразличны. И там есть сейф, в котором лежит ключ к моей жизни. Так что, наверное, я рад. Она повернула голову и посмотрела на него. — Ты боишься? — Уже спрашивала. — Ответь. Он встретил её взгляд. Его серые глаза были спокойными — слишком спокойными, чтобы она поверила в это спокойствие. — Боюсь не успеть, — сказал он. — Боюсь, что мы прилетим, а будет уже поздно. Боюсь, что Снейп ошибся. Боюсь, что ты не справишься — не потому, что ты слабая, а потому, что я не имею права требовать от тебя того, что может тебе навредить. — Ты уже потребовал, когда постучал в мою дверь, — ответила она. — И я согласилась. — Тогда я не знал, — сказал он. — Теперь знаю. Она не стала спрашивать, что именно он теперь знает. Потому что боялась ответа. Потому что ответ мог быть слишком честным. А очередь всё двигалась, и они двигались вместе с ней — шаг за шагом, ближе к самолёту, ближе к Англии, ближе к тому, что могло их спасти или разрушить.

***

      Гермиона смотрела на затылок Драко, на его светлые волосы, которые уже начали виться на шее, потому что он перестал их укладывать. На плечи, обтянутые тёмной тканью рубашки, — узкие, острые, с выступающими лопатками, которые напрягались каждый раз, когда кто-то случайно задевал его в очереди. Она знала, что он не спит по ночам — не только потому что проклятие не даёт, а потому что привык просыпаться от каждого шороха, от каждого скрипа, от каждого сбоя в собственном дыхании. Знала, что он не жалуется — не потому что гордый, а потому что не видит смысла жаловаться на то, что нельзя изменить. — Ты смотришь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрю на очередь, — ответила она. — Ты смотришь на меня. Последние пять минут. — Считал? — Я всё считаю, Грейнджер. Это помогает не сойти с ума. Она не стала спорить. Просто перевела взгляд на табло, где горел номер их рейса и время посадки. Оставалось двадцать минут. Когда они наконец подошли к стойке регистрации, девушка за ней — совсем молоденькая, с ярко-розовыми губами и огромными ресницами — взяла их паспорта, сверила с посадочными талонами и неожиданно улыбнулась. Не дежурно, как учат в инструкциях, а почти по-человечески. — Хорошего полёта, — сказала она, возвращая документы. — Спасибо, — ответил Драко, и Гермиона заметила, как он чуть приподнял уголки губ в ответной улыбке, так что девушка смутилась и отвела взгляд. — Ты ей понравился, — сказала Гермиона, когда они отошли. — Я всем нравлюсь, — ответил он. — Это проклятие. — Какое? — Малфоев. Мы обаятельны. И это сводит с ума тех, кто рядом. — Меня — не сводит, — сказала она. Он остановился, развернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Ты не рядом, Грейнджер. Ты внутри. Дыхание сбилось. Она не поняла, что это значит. Паспортный контроль прошёл без приключений. Сотрудник за стеклом долго вглядывался в лицо Драко, сверяя его с фотографией, и Гермионе на секунду показалось, что сейчас начнутся вопросы. Но мужчина только кивнул, поставил печать и вернул паспорт с коротким «добро пожаловать». — Добро пожаловать? — переспросил Драко, когда они отошли. — Я ещё не уехал. — Он про Англию, — сказала Гермиона. — На обратном пути. — Ах да, — Драко убрал паспорт во внутренний карман пиджака. — Англия. Родина. Туман, дождь, вечные проблемы с магическим транспортом. — Ты скучаешь? — спросила она. Он задумался — не для того, чтобы придумать ответ, а по-настоящему, прислушиваясь к себе. — По дому — да, — сказал он наконец. — По людям — нет. По тому, каким я был — тем более нет. — А по чему? — По тишине, — сказал он. — В Англии тишина другая. Даже в Лондоне, в самом центре, если знать, куда уйти, можно найти место, где не слышно ничего. Ни машин, ни голосов, ни магии. Только ветер. Или дождь. Я скучаю по дождю. Гермиона представила: Лондон, серое небо, мокрые мостовые, он стоит один на пустой улице и смотрит вверх. — Мы найдём тебе время на дождь, — сказала она. — Не обещай, — ответил он. — Судьба не любит, когда ей обещают. — Судьба не любит, когда сдаёшься, — парировала она. — Ты не сдаёшься, я не сдаюсь. Значит, дождь у нас будет. Он ничего не сказал. Но она заметила, как его губы тронула тень благодарности.

***

      Зона вылета оказалась огромной — ряды пластиковых кресел, кафе, магазины, газетные киоски и бесконечные стойки для зарядки телефонов. Драко остановился у окна. Сквозь стекло было видно взлётное поле — серые полосы, самолёты, заправочные машины и людей в оранжевых жилетах, которые бегали по своим делам. Он смотрел на это без обычного ледяного презрения — скорее, с отстранённым любопытством, как смотрит человек, который всю жизнь пользовался каминной сетью и только теперь понял, что существуют другие способы перемещения. — Если ты сейчас скажешь «это похоже на Гринготтс», я уйду, — предупредила Гермиона. — Это похоже на Гринготтс, — сказал он. — Те же очереди. Та же бессмысленная суета. — Тогда не стой на проходе, — ответила Гермиона, беря его за локоть. — Тебя собьют с ног. Она потянула его в сторону свободных кресел у окна, и он не сопротивлялся — только бросил последний взгляд на табло вылетов, где их рейс сменил статус с «задержан» на «идёт посадка». — Через двадцать минут, — сказала она, усаживаясь. — Успеем? — Успеем. Он сел рядом, положил саквояж на колени и прижал к себе. — Ты его обнимаешь, — заметила Гермиона. — В нём свитки, — ответил он. — Моя жизнь. — Твоя жизнь — не в свитках. — Моя жизнь — в них, — сказал он, кивнув на саквояж. — И в тебе. Она не поняла, шутит он или говорит правду. Он не уточнил. Гермиона отвела взгляд первой. Слишком прямой ответ. Слишком спокойно сказанный. Как будто речь шла о чём-то очевидном — не требующем пояснений, не допускающем сомнений. Это её и сбило. — Тогда тебе стоит держать саквояж крепче, — сказала она, чуть пожав плечами, будто переводя всё в шутку. — Я, знаешь ли, не люблю, когда на меня возлагают ответственность за чужие жизни. — Уже поздно, — ответил он так же ровно. Она не ответила. Объявление о посадке прозвучало над головами — сначала на английском, затем на каком-то ещё языке. Люди вокруг зашевелились, поднимаясь, собирая вещи, переговариваясь, создавая привычную для аэропортов волну движения. — Нам пора, — сказала Гермиона, поднимаясь. Драко встал следом, автоматически подхватил её чемодан, но на этот раз она не стала спорить. Только посмотрела на него — коротко, внимательно — и пошла вперёд. Очередь к выходу двигалась медленно. Слишком медленно. Они стояли рядом, почти не касаясь друг друга, и всё равно Гермиона чувствовала его — тепло, исходящее от его тела, едва уловимый запах чистой ткани и чего-то ещё, неуловимого, почти знакомого. Это раздражало. Отвлекало. Она сосредоточилась на мелочах: на шуршании посадочного талона в руках, на голосах вокруг, на ровной линии ковра под ногами. — Ты снова считаешь, — тихо сказал он. Она вздрогнула. — Что? — Шаги. Людей. Вдохи, — он даже не смотрел на неё. — У тебя взгляд становится таким… отсутствующим. — А у тебя — самодовольным, — отрезала она. — Не думай, что ты единственный, кто умеет справляться со стрессом. — Я не думаю. Я вижу. Она сжала губы, но ничего не ответила. Очередь снова сдвинулась. Когда они подошли к стойке у выхода, сотрудница в форме проверила билеты, коротко улыбнулась и пропустила их дальше — в узкий коридор телетрапа, где воздух был плотнее, тяжелее, пахнул металлом и топливом. Гермиона шла впереди. Шаг — ещё шаг. Сердце билось быстрее, чем обычно, и она не могла понять, от чего именно: от предстоящего полёта, от возвращения в Англию или от того, что Драко шёл за её спиной — слишком близко. Она уже собиралась сделать следующий шаг, когда вдруг почувствовала это. Сначала — как лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Будто кожа на мгновение онемела. Потом — теплее. Глубже. Как если бы под кожей что-то тихо зазвенело, откликнулось на невидимый сигнал. Она остановилась. — Что? — сразу спросил Драко за спиной. Она обернулась. Слишком резко. — Ты… — она нахмурилась, прислушиваясь к себе. — Ты ничего не чувствуешь? Он замер. На секунду — настоящая, неподдельная внимательность. — Что именно? Она колебалась. Слова не подходили. — Как будто… магия, — сказала она наконец. — Но не снаружи. Внутри. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом едва заметно изменился — не выражением лица, а чем-то глубже. Напряжение, которое он обычно прятал, проступило на секунду слишком явно. — Я думал, это только у меня, — тихо сказал он. У Гермионы внутри что-то неприятно сжалось. — Когда началось? — Не знаю, — он отвёл взгляд. — Может, ещё в такси. Я не был уверен. — Почему ты не сказал? — Потому что ты и так выглядела так, будто готова разобрать мир на части, чтобы понять, что происходит, — ответил он. — Я решил не добавлять. Она хотела что-то сказать — резко, колко, — но не успела. Очередь снова двинулась, подталкивая их вперёд. — Потом обсудим, — выдохнула она. Он кивнул.

***

      Салон самолёта встретил их приглушённым светом, узкими проходами и ровным гулом, который вибрировал где-то в глубине костей. Люди уже рассаживались, переговаривались, кто-то пытался запихнуть сумку в багажное отделение, кто-то спорил из-за мест. Гермиона нашла их ряд у окна. — Здесь, — сказала она, пропуская Драко вперёд. Он убрал саквояж наверх, аккуратно, почти осторожно, как будто боялся, что тот может взорваться от неосторожного движения. Потом сел у окна. Она — рядом. Их плечи почти касались. Она пристегнулась, проверила ремень, снова пристегнула — просто чтобы занять руки. — Ты боишься летать? — спросил он. — Нет, — ответила она слишком быстро. Он повернул голову, посмотрел на неё — внимательно, чуть прищурившись. — Врёшь. — Я не боюсь, — сказала она, уже спокойнее. — Я не люблю отсутствие контроля. — Тогда тебе понравится, — сухо заметил он. — Здесь его нет совсем. Она фыркнула, но в груди стало чуть легче. Самолёт начал движение. Медленно, плавно, но это движение ощущалось сильнее, чем должно было. Гермиона снова почувствовала то самое — тепло под кожей, слабое, но нарастающее. Она сжала подлокотник. — Драко… Он уже смотрел на неё. — Я чувствую, — сказал он тихо. И в этот момент что-то щёлкнуло. Не звук — ощущение. Как если бы невидимая струна, натянутая между ними, вдруг задрожала. Гермиона резко втянула воздух. Где-то позади раздался звон стекла. Кто-то вскрикнул. Она обернулась. На полу, в проходе, растекалась тёмная жидкость — сок или вино, она не поняла. Пластиковые стаканы лежали перевёрнутыми, как будто их сбросили одним движением. Стюардесса растерянно смотрела на тележку, всё ещё дрожащую, будто её только что толкнули. — Простите, — быстро заговорила она, обращаясь к пассажирам. — Небольшая турбулентность… Но самолёт не трясло. Гермиона перевела взгляд на Драко. Он сидел неподвижно. Слишком неподвижно. Пальцы сжаты, костяшки побелели. Взгляд — в одну точку, будто он пытался удержать что-то, что не должно было вырваться. — Это ты? — едва слышно спросила она. Он не ответил сразу. Секунда. Две. Потом медленно повернул голову. — Я не знаю, — сказал он.