Иллюзия

      — Проще говоря, госпожа использовала непозволительное количество темной магии, — Люциус устало потер переносицу, поправляя теплое одеяло, под которым лежала спящая девочка.       — Но зачем ей нужно было это делать? — Ати хмурит брови, не понимая.       — А нам откуда знать? — Лукас недовольно дергает плечами, показывая, что и понятия не имеет. — Судя по всему до этого она дошла уже давно. Когда мы уходили все было нормально, ману она расходовала разумно, а теперь… Имеются предположения?       — Никаких, — Клод невольно хмурится, откинувшись спиной на кресло, в котором сидел.       — Если подумать, то госпожа явно пыталась обезвредить ману принцессы Атанасии, — Джеймс задумчиво смотрит в бледное лицо ребенка. — Мне и раньше мана принцессы казалась особенной. И именно из-за этой особенности время Аристии повернулось вспять. Выходит, к тому моменту, когда использование темной магии перешло границы.       — Это… но как такое возможно?! — девочка топает ногами, не понимая ничего. — Как можно вернуть время вспять?! Не несите чепухи! — шмыгает носом.       — Почему вы думаете, что это невозможно, принцесса? — Лукас поворачивается к ней. — Однажды ведь вы уже использовали подобное на себе. — Атанасия смотрит на него не доверчиво, а потом широко открыв глаза делает несколько шагов назад, споткнувшись, чуть не падает, но ее под локти ловит дворецкий.       — Не говорите загадками, — император хмурится, сводя брови. — Объяснитесь.

***

      — Когда-то в сердце Аристии была подселена темная магия, — Люциус задумчиво стал вспоминать былые времена. — Однако, к тому моменту Тия уже умела пользоваться ней в силу своего возраста, нет, даже… да, она была сильнее своих погодок, что пользовались белой магией. И именно поэтому пережила это «подселение», пусть ее сердце и было пропитано темной магией. С годами, не без помощи очищения, разумеется, магия должна была уйти из сердца и таким образом, Аристия бы могла использовать обе сущности магии — и белую, и черную. И когда мы ушли, половина этой тьмы была разрушена…       — И что делать? Если однажды она была разрушена, значит, можно это повторить? — Ати вопросительно наклоняет голову, а все поворачиваются к ней. И что не понятного сказал Люциус?       — Говорю же: нет, — мотнул головой. — Она просто развевается со временем. Если развеять темную магию насильно: принцесса погибнет. Обычно, я предпочитаю не делать что-то настолько рискованное. И даже если мы добавим больше часов очищения или медитации — это будет лишь ухудшать ситуацию.       — И ч-что тогда?! — она хватается за мантию мага. — Если с этой магией ничего не сделать, сестричка может умереть!       — Ну судя потому что ее настроение и состояние ухудшается в вашем присутствии, — Лукас указывает на императора и Атанасию. — Это как-то связано с вами. Но раз она терпит Его Величество… значит все еще проявляет любовь, даже толком не помня, как так вышло. Для начала, нужно попробовать чтобы вы побыли рядом с ней. Если при ней постоянно будет одна химер… Кхм… Леди Дженит, — вспоминает что тут не только Ати, да бессознательная Аристия. — Ее боль ослабнет, конечно, но от этого темная магия никуда не денется. И так она быстро умрет.       — Умрет?.. — Клод переспрашивает будто сам себя. — То-есть с этой дрянью она умирает быстро, но безболезненно… а с нами медленно, но с жуткой болью…       — Совершенно верно, — Люциус кивает и поворачивается к Аристии, что нахмурилась во сне. — Но пока позаботиться нужно не об этом, а об ее мане. Ее слишком мало, и для волшебников полное ее отсутствие — смертный приговор, похлеще проклятия за темную магию.

***

      — Атанасия, успокойся… — Люциус пытается подобраться к девочке и придержать ее за плечи. — С ней все будет хорошо… Ей просто нужен отдых.       — Кхф… — она всхлипывает и отбивается от рук волшебника. — Не правда! Почему?! Ну почему она ничего не сказала?! Почему?! Она мне соврала! Постоянно так делает! — истерить, так как не может смириться с тем, что сказали маги. — Она говорила, что все будет хорошо! А… А…       — Принцесса Атанасия! — Феликс тоже пытается успокоить ее, стоя рядом. Они зажали ребенка в так называемый круг, чтобы та не покалечила никого и не покалечила себя. — Пожалуйста, держите себя в руках! Если господин Люциус говорит, что все будет хорошо, значит все будет хорошо.       — Я не верю вам! Не верю! — мотает руками, заливаясь слезами и чуть не задыхаясь. — вы все постоянно врете! Она! Она! Она! Сестра может умереть! А вы!.. Вы!..       — Ати, — Люциус перехватывает ее руку. — Все будет хорошо. Мы найдем способ спаси ее. Все наладится. Мы и память ей вернем, успокойся. Давай, успокаивайся. Вдох… выдох… — девочка тяжело и глубоко дышит. — Вдох…. Выдох… Все наладится.       — Но… Но… — ребенок всхлипывает, растирая другой рукой слезы. — Сестричка говорила, что никаких проклятий не существует! А тут! А тут! А еще! А еще она говорила, что выздоровела! А тут! Тут! Почему она это скрывала?! Нельзя так делать! Я же переживаю! Она! Она!..       — Все будет хорошо, — маг садиться на корточки рядом с девочкой. — Я тебе обещаю. Давай попьем чай, пока Джеймс пытается сбить температуру у Тии.

***

      — И вот надо было тебе доводить себя до такого состояния? — Джеймс возмущается и меняет сухое полотенце на мокрое. — Чтобы еще раз и я, и Люциус ушли. Куда Рик смотрел, а? — возмущается он, потому что девочка только проснулась. — Ты же прекрасно знаешь, что болеть — это нормально! Когда ты уже научишься говорить, когда тебе плохо? Нельзя вот так пускать все на самотек, а потом еще и скрывать это три месяца! — дает ей легкий щелбан, а она морщится и переворачивается, поджав к себе ноги. — Ребенок… Нельзя же так… совсем не щадить себя…       — Мм… — мычит, так как говорить еще не может. Голова, горло, тело все это болело и ныло. Ее знобило, но зарыться в еще одно одеяло никто не позволял. Было тепло, но тело все равно потряхивало.       — Скоро полегчает, — устало выдыхает и садится рядом на кровать. — Поспи еще.

***

      — Мм… — приоткрывает глаза и поворачивает голову к тумбочке, что стояла рядом с кроватью. Горло очень неприятно жгло и очень хотелось пить. Облизывает сухие губы и вытягивает руку, чтобы с помощью магии подтянуть к себе стакан.       — Нельзя, — Люциус перехватывает руку, сжав пальцы и убрав эффекты магии. — Совсем уже из ума выжила? Магию использовать вообще нельзя! Ты все еще говорить не можешь. А пытаешься пользоваться магией, когда у тебя в теле маны, почти нет! Ты же прекрасно знаешь, что это опасно! Вот когда сможешь нормально говорить и функционировать, я еще подумаю, а теперь, — берет стакан и помогает ей немного приподняться. — На, пей, только больше даже не пытайся пользоваться магией, пока полностью не восстановишься.

***

       — Не знаю, помнишь ли ты, Аристия, тот день, — он сидел на краю кровати со спящим ребенком. Впервые он рассказывал ей что-то, как делала это Атанасия. — Тот день, когда родилась Ати. Ты тогда… совсем не плакала. Я помню, как ты стояла напротив комнаты, где лежало уже бездыханное тело твоей матери и плакала новорождённая сестра. Ты просто стояла и пусто смотрела в дверь. Лилиан пыталась тебя растормошить, а ты так же пусто посмотрела на меня, — Клод смотрел в пол, но тут повернулся к дочери и убрал челку с ее глаз. — В том взгляде читалось так много, даже несмотря на то, что он был пуст. Надежда, разочарование, грусть… я… у меня все тогда оборвалось… — снова поворачивается к полу и тяжело выдыхает. — Я помню, как ты посмотрела на меня, а потом, вырвавшись из рук Лилиан, прошла мимо, тихо прошептав о том, что теперь я вас брошу… И… я так и сделал… Нет, не подумай, было больно, честно… но больнее было смотреть в твои опустошенные глаза. Особенно, когда я отдал приказ, отвезти тебя из Изумрудного дворца в Рубиновый… — император складывает руки и сильно их сжимает, до побледнения костяшек. — Ты и тогда ничего не сказала. Будто знала, изначально смирилась… Я помню, как кричала Йорк… кричала на меня, пыталась образумить, когда слуги собирали твои и ее вещи. Ты и тогда молчала. Феликс стал доставать меня тем, что смерть матери оставила на тебе психологическую травму, так еще и я… А я думал… я и был уверен, что ты не вспомнишь об этом, может даже забудешь меня. Но я ошибся… Сильно ошибся, и понял это, когда спустя пять лет увидел все те же пустые глаза, — зарывается руками в волосы. О нет, Аристия уже не спала, но глаз не открывала, слушая откровения императора и пытаясь понять, как он ее еще не заметил. Было немного жутко осознавать, что Клод может понять то, что девочка не спит и слушает все это, но ведь он сам решил пооткровенничать. Значит, должен был быть готов, что она может проснуться. — Однако, что-то вселило мне надежду, и, наверное, это было твоё: «Ваше Величество» … — хотелось съязвить, но она лишь приоткрыла рот — она всегда так спала и раскрыть обман лишь такой маленькой деталью, не хотелось. — Но потом твой взгляд, когда я поднял тебя на руки, показал, что ты все помнишь… точно помнишь… и не будешь этого скрывать. Когда я спросил… знаете ли вы кто перед вами сидит, я лишь хотел уточнить правда ли то, о чем я думаю, но ты молчала… А после того, как Атанасия наивно произнесла: «Наш… Папа?.. Папочка!» ты лишь шепотом сказала: «Его Величество…». Было больно, — он говорит это, словно обыденность. — И, знаешь, одиноко первое время. Потому что по дворцу не было слышно твоего смеха, смеха Дианы и твоего детского возмущения, когда кто-то приносил тебя розовое платье… Жалел ли я? Сам не знаю. Но Феликс убеждал меня в том, что я сделал все неправильно, и я… думаю, что он прав… Что тогда был прав, что сейчас, когда пытается помочь. Я не знаю, за что наградила меня судьба, когда ты простила меня впервые… и не знаю, чем сейчас провинился, что она все забрала… И… я уверен, что ты бы не поверила мне, даже если бы не спала… но я люблю тебя… Твоё имя означает «Превосходная» … — холодными пальцами провел по щеке, от чего девочка нахмурилась. — И его дал тебе я…

***

      Прошло уже порядка двух недель и все что Тия могла делать, даже сейчас — это спать, есть и пить. С приходом магов, конечно, она резко стала нормально спать и есть, что обрадовало Клода с Атанасией. Хотя Ати все еще злилась то на себя, то на сестру. На себя, что не заметила состояние ведьмочки и докучала ей, давя на нервы, открыто показывая свою ревность, даже не интересовавшись, почему сестра так часто ошивается с это Дженит. На Тию она злилась по более простым причинам. За то, что та не сказала, за то, что скрывала ото всех. И ладно бы она не говорила об этом императору! Атанасия бы не удивилась, ведь в детстве, а сейчас именно в таком периоде воспоминания находится девочка, Тия никогда не говорила ни взрослым, ни Клоду, что ей плохо. Исключениями были только Джеймс и Люциус! Но ей она всегда рассказывала, а Ати уже помогала как могла и пыталась поддержать, а тут!       — Тия… — Атанасия сидела на краю кровати и смотрела в пол, что-то тихо рассказывая. Пусть сейчас она и злилась, сестру она любила, так же как любила рассказывать ей что-то. Даже когда Тия была без сознания или просто спала, она приходила и рассказывала, как у нее прошел день. Рассказывала, как они пили чай с Клодом, и что тот был чернее тучи, что нависла над Обелией. Сам он тоже иногда приходил, сидел и молчат, а потом уходил. Говорить ему было не о чем, так еще и с бессознательным телом. — Прости меня, пожалуйста… — тихо всхлипывает. Плакать хотелось неимоверно, от осознания того, что все-таки, больше всех виновата именно она. Если бы только… Если бы только она тогда послушала сестру… отца, да даже этого надоедливого Лукаса! Сейчас бы все было в порядке. Они бы сидели и пили чай, пытаясь раздражать Клода, парой испытывая его терпения. На ночь бы Ати слушала сказки, прочитанные сестрой, а в обед истории из новых книг, что читала Тия ночью, вместо сна, слушала бы как Джеймс ругает за это ведьму, и как Люциус говорит, что не будет учить ее чему-то новому, если та не поспит в обед. — Это все из-за меня… Если бы я только послушала тебя тогда, и не играла с Воронулей…       — У… успокойся… — хрипит шепотом, наконец получив возможность говорить. Было сложно, особенно издавать какой-либо звук, после трех месяцев молчания. Но, впрочем, попытки что-то говорить она проводила постоянно, когда находилась в сознании. Поэтому сейчас и могла говорить. Все равно, что хрипела, все равно, что говорила почти по слогам. Она могла говорить… — Н… не… ре…ви… — тяжело дышит из-за жара. Тот за две недели все никак не желал спадать, а ведьма недовольно хмурилась на это, понимая, что если он не спал за три месяца, то и за две недели вряд ли спадет. Он него уже просто хотелось избавится, любым способом. Но проснулась она, все-таки, от всхлипов сестры. Еще и лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять галлюцинация это или нет.       — Тия! — Ати садится ближе и берет сестру за руку. Слезы немного под утихли, но все еще капали, уже на слабую руку больной. — Ты снова можешь говорить! Я так рада! — краем рукава дорого платья вытирает слезы из уголков глаз, чтобы не расстраивать девочку. Она совсем не любит, когда маленькая принцесса плачет.       — Ата… насия… — поворачивает к ней голову, и пытается заглянуть в топазовые глаза. Скинуть с себя одеяло ей все еще не позволяли: нужно пропотеть, чтобы вывести токсины. Пожалуй, за такой способ лечения, Джеймс и Люциус были прокляты не раз. Сама девочка считала этот способ — чушью, ведь специально потеть, чтобы снизить температуру глупо. Чтобы снизить высокую температуру, есть даже метод физического охлаждения, но кажется людям из этого мира это было не знакомо. Впрочем, возмущаться сил и желания не было. Лишь бы температура наконец пропала, или хотя бы немного спала. — Не… плачь… пожа… луйста… — тянет руку и легко касается девичьей щеки. — Не… надо… я… не… люблю…             — П-прости… — вытирает слезы и прижимает ручками руку сестры. — Как ты себя чувствуешь? Сильно плохо? Голова болит? А горло? А позвать Джеймса с Люциусом? Ой! Тебе, наверное, пить хочется? И есть! Я сейчас!..       — Ати… — прикрывает глаза и тут же их открывает. — Не надо… Все норм… мально… — поворачивается к ней и прижимает ноги к животу. Ситуацию с тем, что тело невыносимо ломит, это не спасало, но так было удобней смотреть на младшую сестру. — А вот против в… воды я ничего… не… им-мею… — девочка быстро-быстро кивает и подрывается, чтобы подать воду. Кое-как помогает сесть и опереться об бортик кровати, подает воду и помогает отпить, придерживая стакан.       — Давай я позову кого-то! — она сидела на кровати с ногами, поджав их под себя. — Тебе нужно поесть! Выглядишь совсем не важно! Ты на труп похожа! Лили говорила, что как только ты проснешься, тебя обязательно нужно накормить! — от того, что она буквально пять минут назад плакала и следа не осталось. Хотелось помочь сестре как может, даже если эта помощь — просто позвать кого-то или помочь выпить воду. — Все обрадуются, что ты снова можешь говорить!        — Кха-хка, — кашляет и прикрывает рот рукой. — Не… нужно… я хочу… еще… поспать…       — Хорошо! — Атанасия кивает и помогает сестре снова лечь. — Я тут еще посижу, ладно? — Тия кивает и тихо выдохнув, закрывает глаза. Лучший способ не страдать от жары под одеялом — снова уснуть. — Поправляйся скорее, хорошо?

***

— Как ты себя чувствуешь? — Люциус садится рядом на кровать и, сняв перчатки, проверяет лоб. Та недовольно поморщилась от теплых рук. Только их тут не хватало. — Все еще горячий… Что же она у тебя никак не спадет?       — Н…не… знаю… — устало выдыхает и обиженно отворачивается. Температура стояла как проклятая не желая отпускать. Казалось, что уже ничего не поможет и она останется до конца жизни.       — Не говори слишком часто, лучше накапливай силы, — поглаживает по волосам, убирая мокрую челку со лба. — Хотя, давай-ка сначала ты мне все объяснишь. Как так вышло, что ты потеряла память?       — Я не… пом…мню, — скептически смотрит на него, как бы спрашивая серьезно ли он спрашивает. — Феликс говор-рит, что я спа… сала Атанасию… буд…то у нее взор…рвалась мана и я… пош…ла в ту бу…шую…щую магию, вот…       — А сама ты как помнишь? — Аристия хмурится, о чем-то напряженно думая и поворачивает голову к потолку. Что-то вспоминала, пыталась вспомнить, а может и правда помнила… Маг был готов ждать столько, сколько потребуется, потому что это была попытка понять, можно ли будет вернуть память психологическими приемами, или придется делать попытки вернуть ее с помощью магии.       — Кхм… — кашляет и все равно продолжает о чем-то думать. А мужчина все так же смотрит в хмурое лицо. — Темно… кх-хк… да…. Помню… кх… что было темно… Я… не… не знаю… кх… Где я была… — брови еще больше нахмурились. — Или… Да… Или кх… все же не… нет… — кашляет, пытаясь сдержать тот самый кашель и глубоко дышит. — Во… воспоминания… — Люциус вопросительно подымает брови. — Они… кха-хка!.. Кха-кха! — пытается подняться, ведь кашлять лежа неудобно. — Кха-кха! — но маг лишь укладывает ее назад, немного надавив на плечи. Кашель стал давить на горло, и та стала задыхаться.       — Так, спокойно, — быстро колдует стакан воды, заставляет выпить, чтобы поуспокоить кашель. — Тия, считай до десяти, — та следует просьбе, после каждого числа выдыхая. — Как? Легче? Нормально себя чувствуешь?       — Да… — делает вдох, выдох и поворачивается к окну. — Легче… — прикрывает глаза и снова открывает их. — Так вот… Кхм… я вспомнила… воспо… минания… они будто… шли… назад… то есть… кх… ты… помнишь… как…       — Как ты медитировала? Полное погружения? — хмурится. — Когда другие люди могли видеть твои воспоминания? — та кивает. — То-есть, они шли назад?       — Кх… да… — чихает. — Име… имено… а п… потом… — подымает челку на верх, потому что стало жарко. — Они… кх… исчез… зали…       — Ага, — маг кивает чему-то своему. — Я понял, — поправляет одеяло на девочке. — Мне говорили, что ты что-то вспомнила. Как ты это сделала?       — А… Кх… ну… — сомневается, стоит ли говорить об этом мужчине. — Там… — поджимает губы. — Я… н-не…могу сказать…       — Почему? — он вопросительно подымает брови, пытаясь поймать блуждающий по шторам взгляд. — Тия, это важно. Возможно у нас получиться вернуть твои воспоминания. И то, как ты начала все вспоминать — прекрасная зацепка.       — Больно… — тихо отвечает, поджав к себе ноги. — Эт…то больно… г…голова рас… раскалывается… — маг хмыкает.       — Значит, когда ты что-то вспоминаешь, тебе становится больно? — та кивает, все еще пряча взгляд. Все-таки, признать, что тебе больно или плохо для нее было не просто. — Понятно… — кивает. — Но все же… — смотрит на нее. — Ты можешь мне рассказать? Может, у нас получится сделать этот процесс безболезненным?       — Не… нет… не с…скажу… — зарывается в одеяло. — Т… ты… будешь использовать… это… про… против… меня…

***

      Еще одна неделя, прожитая с температурой, уговорами Джеймса и Люциуса рассказать, как проявлялись воспоминания… Сегодня, конечно, температура немного спала, чему девочка была несказанно рада. Ати продолжала приходить каждый день и что-то тихо рассказывала, а тихо, чтобы у сестры не болела голова.       — Вот, — улыбается, рассказывая очередную историю. — А что ты думаешь? Тия? — подымает на нее взгляд. Она все еще редко смотрела ей в глаза, чувствуя вину. — Спишь… — смотрит на сестру, что сидела, оперевшись об бортик кровати и слушала рассказ младшей сестры, но, вероятно, слушая, уснула. Ати не злилась, все-таки сестра болела и была счастлива, что та уже могла говорить.       — Принцессы, я принесла вам… — в комнату входит Лили, но тут же замолкает, улыбнувшись, ведь увидела спящее лицо старшей принцессы. Она ставит поднос на тумбочку и укладывает девочку в кровать, накрывая одеялом и поцеловав в лоб. — Спите спокойно, принцесса Аристия.       — Лили, как думаешь, Тия скоро выздоровеет? — младшая принцесса все еще сидела на кровати и мотала ножками. — Уже почти месяц прошел. Хотя нет, — считает что-то на пальцах. — Уже прошел.       — Потерпите еще немного, — проверяет температуру ребенка, положив руку на лоб. — Пока что, я могу обрадовать вас лишь тем, что температура Ее Высочества немного спала. Я думаю, скоро все наладиться. А пока хотите попить горячего шоколада?       — Да, — радостно улыбается, взяв в руки стакан.

***

      — И как долго она еще будет находиться в таком подвешенном состоянии? — Клод убирает мокрую челку с лица Аристии, так как у той резко подскочила температура. Джеймс сделал предположение, что это было из-за того, что это дуреха использовала магию, но ее остатком найти не удалось. Хотя Люциус заметил, что та прекрасна могла сама от них избавится.       — Кто знает, — дворецкий только ставит таз с холодной водой на прикроватную тумбочку. — Это она вообще еще легко отделалась и голос быстро вернула, так бы еще долго молчала. Сейчас хоть говорить может и на том спасибо.       — То-есть легко? — император хмурится и, встав, отходит, чтобы не мешать мужчине ухаживать за больным ребенком.       — Парой бывает и хуже, — он мочит сухое полотенце в воде и кладет на лоб девочки. — Вот когда она слегла с таким впервые было сложнее. Она убиралась, не желала лежать в кровати без дела, постоянно пыталась встать, телепортироваться или убежать. Правда, после нескольких попыток использования магии была успокоена Люциусом, который пригрозил использовать защитное заклинание, которое не будет позволять ей колдовать во дворце. А насчет легче… некоторые маги после такого резкого переизбытка, а потом недостатка магии нередко умирают. Даже довольно сильные, некоторые годами лежат на кровати, даже не в силах рукой пошевелить, а наше чудо отделалось просто. Все же, в ее уже изрядно настрадавшейся душе есть много упорства и упрямства, что позволяет ей побороть болезнь. Не идеально конечно, да и пройдет еще много времени, пока она вернется в форму, но она старается. Аристия подросла, и теперь переступает через свои принципы и упрямство и послушно лежит в кровати, как и положено. Конечно, где-то в душе она ругает себя за безделье, но и понимает, что седлать ничего не может.       — Совсем не меняется, — устало выдыхает император, оперевшись спиной об стену. — Что семь ей, что четырнадцать. Только воспоминаний не хватает… Между прочим, о них, вы узнали, как она их возвращает?       — Нет, — мотнул головой и немного подергал Тию за плечо, та недовольно поморщила лицо и через пелену сна посмотрела на него. — Пей, — кладет в рот таблетки и подает стакан, придерживая. Глотнув, отстраняется и снова закрывает глаза, зарывшись в одеяло, сразу же снова засыпая, ведь толком и проснуться не успела. — Она противится, говоря, что это больно. И даже если мы говорим, что попробуем сделать этот способ менее болезненным — молчит. Рик тоже ничего не говорит, хотя я уверен, что он знает.       — Да, сомневаюсь, что она, получая четыре месяца под ряд болезненные выпады воспоминаний, захочет их возобновить, — недовольно выдыхает, посмотрев в окно. — Но вернуть воспоминания очень бы хотелось… Все-таки, она забыла не один год, не два, а семь. Благо, она хоть от Атанасии не отстраняется.       — Все будет нормально, — Джеймс улыбается, смотря на то, как ребенок высунул голову с одеяла и недовольно поморщила носик. — Рано или поздно все наладится.

***

      — Как ты себя чувствуешь? — Ати снова сидит рядом с ней на кровати и мотает ножками. — Джеймс сказал, что у тебя вчера ночью поднялась температура, но теперь все в порядке, и она даже больше упала. Значит тебя становится получше?       — Атанасия… — девочка недовольно и вопросительно смотрит на нее. — Почему ты постоянно смотришь в пол? — горло и язык наконец стали полноценно подчиняться, из-за чего появилась возможность говорить почти без запинок, пусть в сложных словах или с буквой «р» они парой происходили. Вообще, в прошлой жизни до 12, когда была Аи, Тия картавила, но ее постоянно успокаивали тем, что с годами это пройдет, ведь она — ведьма. Так и вышло, а сейчас эта недокортавость вернулась, но девочка надеется, что не на долго.       — А ну… просто… — пытается спрятать глаза за челкой, а взгляд в красивом ковре, что был постелен рядом с кроватью. — Просто…       — Ати, посмотри на меня, — немного наклоняется, чтобы коснутся девочки, но та резко дергается, не позволив сестре коснуться себя. — Что пр…происходит? Ты можешь мне объяснить? Ати…       — Просто… — мнет пальцы на руках, все еще смотря в пол. — Я… боюсь снова сделать тебе больно… и… Мне стыдно смотреть тебе в глаза…       — Почему? — замирает, не понимая такой настрой сестры. — Почему боишься? Почему стыдно? Атанасия, объяснись. Я ничего не понимаю.       — Ну, знаешь… — кусает губы. — Просто… это все происходит из-за меня… Если бы я тогда послушала тебя, ты бы сейчас не лежала в кровати, и не боролась с болезнью, не страдала от температуры и кашля… Мы бы сейчас пили чай с папой, пошли бы на поле, потому что сегодня должно быть полнолуние, поиграли бы с Риком и он, как обычно, бы стащил твой чай и горький шоколад… А… А… — тихо всхлипывает. — А… А из-за меня ты почти ничего не помнишь, болеешь, папа ходит хмурый как ночь, весь дворец поставлен верх дном, Лили нервничает, дядя Люциус и Джеймс с Лукасом постоянно заняты, пытаются придумать как бороться с твоим проклятьем и потерей памяти… Если бы… Если бы тогда я просто послушала вас… — закрывает лицо ладошками. — Сейчас бы было все хорошо!.. А я умею только все портить! Хмф… — плачет. — Из-за меня умерла мама и папа отправил нас в Рубиновый дворец! Из-за этого ты страдала! Из-за того, что мы были в Рубиновом дворце без присмотра тебя похитили и делали больно! А теперь еще и это! Это все из-за меня… Я… Я… лучше бы я вообще не перерождалась… От настоящей Атанасии и то меньше проблем было… — собирается спрыгнуть и убежать, но ее хватают за плечо. — Прости меня…       — Ати… — Аристия тянет ребенка на себя и прижимает, поглаживая по волосам. — Все в поря… порядке… ты ни в чем не виновата. Все хорошо. Все что не происходит — все к лучшему, — вообще, ее раздражала эта пословица, но что уж поделаешь, если она сейчас подходит как никогда. — Заболеть я бы могла и так, а похитили меня давно, мама сама делала выбор, Люциус с Джеймсом и так постоянно заняты, это не новость, — сама опирается об спинку кровати, так как долго сидеть еще не могла. — Неужели ты думаешь, что если бы не произошла именно эта цепочка событий, все бы было по-другому? Рано или поздно это бы все равно произошло, просто обстоятельства другие бы были, вот и все.       — Но… — все еще не смотрит на сестру, но доверчиво прижимается. — Вот в этом мире Дженит не представляли, как дочь папочки… И… И меня никто не обвинял в отравлении… и вообще, главной героиней стала не Атанасия, а Аристия…       — Ну значит так было нужно, — не любит посылать все на такие слова, как: «нужно», «получилось», «так вышло», но ничего не поделать. Ати пусть и перерождалась несколько раз, но все еще была ребенком. — Ничего не происходит просто так, так что все будет хорошо, — и никогда не любила давать ложных надеж, ведь даже у самой в одном из дневников написано: «Не смей расслабляться. Счастливого конца не будет. По крайней мере, для тебя.» Да, возможно прошлая бы она могла придумать и другой план, но как там и было написано: «Без знаний будущих событий ты — лишь кукла в руках прошлой себя, а значит, кукла в моих руках. Да, я бы могла расписать тебе все здесь, все о будущем, но ты сама должна понимать, почему я этого не сделаю. Так что просто… подчиняйся… приказам…» И выбора особого то и нет, если как она писала выглядит излишне серьезным, значит, так и есть. — Ты ни в чем не виновата, а теперь посмотри, пожалуйста, на меня, — та поднимает на нее заплаканные глаза, но тут же снова утыкается в мягкую пижаму. — Ну вот что за ребенок… — да, для нее счастливого конца не будет, ведь действия прошлой себя были просчитаны до мелочей. Однако, даже если бы у нее была надежда на возвращение памяти, она из прошлого быстро ее пресекла: «Воспоминаний из прошлого мира явно не останется, так что не думай даже рыпаться, ища способ спастись на этот раз». Было странно ощущать, что она сама же обращается к себе, словно к самой глупой и бездарной слуге. Но, впрочем, она всегда и считала себя такой. Бездарность…       Зашедший Джеймс, что принес обед, увидел лишь два комочка, что свернулись калачиком и держались за ручки. Пришлось отставить поднос и накрыть их одеялом. Впрочем, когда Аристия спит, это тоже не плохо…

***

      — Пусти, я хочу встать! — пытается отвязаться от Люциуса, что пытался вернуть ее в кровать. — Температуры почти нет! Я хочу встать!       — Почти нет — это не значит совсем нет, — немного надавливая на плечи, заставляя хотя бы сесть. Та порывалась встать, так как голова уже не болела, тело почти не ломило, кашель отсутствовал, а еще ей было скучно. — Нельзя.       — А я хочу, — дергает плечами. — Я устала сидеть и почти уверена, что из-за месяца в постели опять не смогу нормально ходить! А я хочу! Надоело уже! Книги вы читать не разрешаете, заниматься учебой тоже, и медитировать даже! Я ведь согласилась не использовать магию без твоего разрешения, так соизволь позволить мне встать.       — Вот именно, мы не разрешаем тебе даже книги читать, а тут ты вставать собралась, — с помощью магии заворачивает ее в одеяло и кладет на кровать. — Я очень признателен, что ты позволяешь мне заботиться о тебе, и выполняешь все указания, но будь добра полежи на кровати еще недельку, вторую.       — Не хочу, — пытается выбраться из своеобразного кокона, но лишь сильнее запутывает себя в нем. — Хватит с меня! Мне надоело! Магией не пользуйся, книги не читай, не пиши, не вставай, долго не седи, много не говори, силы не трать! Спасибо, что дышать разрешаете!       — Тия, успокойся, ты уже просто начинаешь истерить, — недовольно трет переносицу. — Давай вдох, выдох и успокоилась. Поверить не могу, что с воспоминаниями семилетней давности, в тебя вернулось и то ребячество! Мы множество раз с тобой говорили — если ты болеешь, значит нужно слушать взрослых. Потому что тут ты совсем уже ничего не мыслишь. С тебя больше проку даже в танцах, чем в собственном лечении.       — Я спокойна! Это просто вы со своей заботой поперек горла стоите! — ерзает, но поняв, что это бесполезно лишь зло смотрит на мага. — Выпусти меня! Надоели! И не ребячусь я! Хватит говорить, что я ребенок! Мне просто надоело лежать в этой вашей кровати!       — Прекрати истерить и я подумаю, — садится на стул рядом, устало откинувшись на его спинку. Ну и что за внезапный порыв гнева накатил на этого ребенка? Пару минут назад, к нему прибежала Атанасия со словами, что сестра ее не слушает и собирается вставать, чтобы прогуляться. Вот никогда не было таких истерик, и тут тебе на. Ни Джеймс, который остался с Ати, ни Люциус, который пришел успокаивать и возвращать в кровать это чадо не понимали к чему эта истерия. — Аристия, ты болеешь. У тебя все еще температура, ты все еще чувствуешь слабость в теле, у тебя все еще насморк, и ты все еще не восстановила ни одну из своих манн. Куда ты вставать собралась? Прекрати закатывать истерики и пойми наконец, что тебе все еще нужен отдых. Вот не думала своей головой четыре месяца, теперь, горе ты наше луковое, будь добра лежать в кроватке и не возникать. Сама виновата, что за собой следить не можешь.       — Я знаю, что делаю! — недовольно морщится и отворачивается от него. Нет, она не знала, просто действовала по наставлению. И даже если это наставление сводит ее в могилу. Наверное, нормальный бы человек усомнился в том, что нужно делать, раз ему приказывают какие-то глупые дневники, то Тия была уверена. В них была ее магия, нет, даже нет так. В нем была частица ее маны. Прошлая она точно знала, что делала, ведь отдать какой-то вещице кусок маны — не плохое доказательство, чтобы дать понять теперешней себе, что дело тут не просто на «крякнул, плюнул и надежно склеил скотчем».       — Да? — он немного подается вперед. — И что ты делаешь? Не поведаешь своему учителю? Что такого ты собралась делать, что сначала четыре месяца скрывала болезнь, ухудшала ее состояние, скрывала недостачу маны, а?       — Не скажу… — не ответит же, что приказано молчать…