fragile, don't drop

I torture you Take my hand through the flames I torture you I'm a slave to your games Ｉ'ｍ　ｊｕｓｔ　ａ　ｓｕｃｋｅｒ　ｆｏｒ　ｐａｉｎ

      Как в душном непрекращающемся кошмаре. Гермиона из последних сил держалась в безжалостной хватке Беллатрисы, по крупицам сохраняя сознание после продолжительных пыток. Чьи-то крики, вспышки заклятий и, наконец, ледяной кинжал у её горла. — Стоять, или она умрёт! — истерический визг полоснул по ушам. Девушка лишь отстранённо наблюдала, как её друзья бросили оружие, и как Пожирательница по-новой посыпала угрозами. Боль, навязчиво и тупо стучавшая в черепе, боль, извивавшаяся в костях и мышцах — казалось, она сама уже целиком состоит из боли. Помпезный зал, растерявший все цвета, ускользал и перекручивался, остальные люди были лишь какими-то бессмысленно бегавшими фигурами. Перед глазами всё плыло, она в своём собственном теле была какой-то посторонней. Старинная люстра с дребезгом упала, обдав её цепями и хрусталём — Гермиона едва успела сгруппироваться, кое-как укрывшись тонкой кофтой. Удар тяжёлой кованой розы пришёлся ровно по затылку — блёклая холодная комната окончательно померкла, до нереальности медленно приблизившийся к лицу тёмный паркет занял собой всё мыслимое поле зрения. Что было дальше, она уже не слышала. — Вставай, магловское отродье! — мысок жесткого ботинка влетел под рёбра, ещё саднившие от Круциатусов, и выбил остатки воздуха из лёгких. Гермиона совсем потеряла счёт времени. Она с трудом привстала на ватные ноги, кое-как поддержав себя — но лишь для того, чтобы снова повалиться на пол от взмаха наколдованной плети, жаром полоснувшей по спине. Холодные обломки хрусталя впились в кожу дрожащих ладоней. — Мне плевать! — кричала Лестрейндж, маниакально прохаживаясь из стороны в сторону позади неё, — Лорд вот-вот будет здесь, а мальчишка сбежал! Что я ему скажу? Что скажешь ты, Люциус?! Девушка не разобрала, что он ответил. Она медленно и монотонно чистила израненные руки. До чего же отвратительная женщина. Её бледные пальцы все перепачкались кровью, крупные прозрачные осколки стали мутновато-розовыми и скользкими. По крайней мере царапины были чистыми. — Придумала. Да, да, она это заслужила, маленькая дрянь… — Лестрейндж обращалась больше к самой себе, но голоса не убавила, — слушайте все! Пусть один из вас заберёт себе девчонку. Делайте с ней всё, что захотите. Гермиона выпрямилась, бессильно повиновавшись резкому болезненному рывку за волосы, и с трудом сфокусировала зрение. Почти одинаковые фигуры в чёрных мантиях. Неразличимый невнятный гомон со всех сторон пронзил виски новой вспышкой боли. Она чувствовала лишь чудовищную усталость, все силы уходили на то, чтобы удерживать себя в сознании. И страх. Липкий, будто покрывший собой каждую дрожащую клеточку тела. — Я хочу, — поставил точку бас, смутно знакомый. Он не повышал голос, но одной небрежно брошенной фразы было достаточно, чтобы все заткнулись. — Ты? — даже удивление у Беллатрисы выходило истеричным. — Ладно. Её камера — третья за поворотом. Подавись! Что-то навязчиво и глухо стучало по полу, будто металл, пока его силуэт приближался. Огромный, рослый — он загородил собой стаю Пожирателей, по-новой начавших перешёптываться. Крепкие мужские руки подхватили её и не слишком аккуратно перекинули через плечо. От мантии настойчиво несло табаком. Они точно когда-то встречались, но от этого было совсем не легче. Кровь быстро прилила к голове, боль в рёбрах едва позволяла вздохнуть. Её несли с той же осторожностью, какая требовалась для мешка картошки. Заметно отдалившийся тёмный дорогой паркет плыл перед глазами, собственные безвольные руки казались чужими и безжизненными. Бессильными. Какие же у него тяжёлые шаги, просто кошмарные… Нелепая и ненужная деталь, но тусклая ноющая боль в висках усилилась. Отсвет одинокой позабытой свечи скользнул по начищенной до лихорадочного блеска чёрной коже — за своими берцами он явно следил. Однообразные роскошные комнаты становились всё темнее, вот и спуск в подземелья — Гермиона пыталась запомнить последовательность поворотов, но сбилась со счёту. Она ещё успеет сбежать отсюда, если переживёт то, что её ждёт. Надо попытаться, но в таком положении у неё нет шансов сделать хоть что-то — он слишком сильный. Темница окутала их равнодушной тишиной, после недолгих ступеней девушку замутило. Монотонный лязгающий стук отчётливо усилился, когда дерево сменилось каменными плитами, из-под подошвы вылетела раздражённая искра. Кажется, они были подкованы. Тусклый свет, лившийся со стороны выхода, всё сильнее отдалялся в гулком подземном туннеле, наконец полностью исчезнув за поворотом. Каждый его шаг — удар молотком прямо по саднящим мозгам. — Муффлиато, — скомандовал мужчина, и старая железная дверь камеры открылась без единого скрипа. Совсем небольшая комната, облицованная тяжёлыми базальтовыми глыбами. После просторного коридора она казалась просто-напросто чуланом. Он опустил её на жалкий соломенный матрац неожиданно осторожно. Взмахом руки захлопнул дверь — теперь их освещали лишь дрожащие отсветы факела, пробивавшиеся сквозь решётку. Девушка попыталась отползти и врезалась спиной в холодную каменную стену, из последних угасших сил постаравшись собраться. Затравленно и обречённо глядя на то, как тот равнодушно расстёгнул мантию и снял её, оставшись в такой же чернильно-чёрной рубашке. Широкоплечий силуэт почти полностью загораживал и без того тусклый свет, поглощал его. — Накройся. Здесь холодно. Гермиона неверяще взяла тяжёлую ткань подрагивающими руками. Пожиратель отступил и устроился на протёртой мешковине в противоположном углу. Вытащил из кармана штанов помятую красно-белую пачку и щелчком пальцев зажёг сигарету, подсветив бледное усталое лицо. Выступающий квадратный подбородок, покрытый жёсткой щетиной, прямой нос, подпорченный парой переломов. Тёмные карие глаза. Сколько уже лет прошло? Отдел Тайн, зал с той проклятой аркой. Мужская хватка, её держат крепко, но без боли. Последняя секунда перед тем, как бой закипит с прежней силой — сосредоточенный и нечитаемый взгляд смертного врага. Долохов. Гермиона украдкой рассматривала своего неожиданного заступника. Огромная мантия действительно согревала, тепло и шаткое ощущение безопасности помогли ей немного прийти в себя. — Что? — он почувствовал её взгляд. Не зол, не напряжён, не собирается вынести ей лицо с ноги — это всего лишь акцент. — Это очень неожиданно, — неуверенно проговорила она, едва ли не дёрнувшись от того, насколько нелепо и неуместно звучали слова. — То, что я не стал тебя насиловать? Нет, ну если хочешь — мне несложно. Шутка удалась — судя по тонкому нервозному смешку, девчонка была на грани истерики. Долохов мысленно отвесил себе подзатыльник. Совсем разучился нормально общаться после Азкабана, ебалай. — Не могу тебя полностью вылечить, только избавить от последствий Пыточного, — он сдержанно нарушил повисшую тишину, попытавшись сгладить неловкость. Она кивнула. Контрзаклятие было невербальным, но с достаточно сложным движением палочки — глухая боль исчезла, лишь ныли руки и колени, да несколько царапин, оставленных Беллатрисой собственноручно. Долохов на секунду задумался и призвал ей ещё кружку с водой. — Спасибо, — собственный жалкий осипший голос не вызывал ничего, кроме безнадёжной тоски. Тот лишь отмахнулся и стряхнул пепел на каменный пол. Логичным было бы предположить, что он немного в смятении. Но вряд ли для такого жестокого хмыря эта эмоция вообще была предусмотрена. — Я никогда не слышала об этом заклинании, — осторожно начала Гермиона, наконец совладав с пересохшим горлом. Потемневшие от тревоги глаза зажглись живым интересом. — Его создали мы с Роули, чтобы на допросах люди раньше времени не умирали, — хмыкнул Антонин в ответ и затянулся. Он казался нарочито холодным, как антрацитово-чёрные глыбы позади неё. Если не хуже. Девушка промолчала и крепче укуталась в тёмную ткань. Ещё и этот своеобразный выговор, на который точно наложилось произношение рабочих кварталов Лондона. Не то чтобы слишком заметно, но многие звуки ему просто не давались — что уж говорить о проваленных нисходящих интонациях, то и дело принимавших откровенно угрожающие и чужие оттенки. Даже когда он сам этого не хотел. Хотя куда уж ниже, с его-то голосом. И всё же, всё же он решил помочь ей. Гермиона не была бы собой, если бы не попыталась докопаться до истины… После пережитого ужаса мозг схватился за подвернувшуюся загадку её спасения, как утопающий за соломинку. — Почему ты помог мне? — звучало откровенно глупо и немного нагло. Лучше было бы поблагодарить его ещё раз, но это не помогло бы завязать разговор. — Не хочу попасть под горячую руку, — ровно ответил Долохов. Его тяжёлый взгляд был обращён куда-то прочь, — а так у меня причина уважительная. По новым правилам. Значит, не был идейным поборником. Лишь безупречным солдатом, зачерствевшим за долгие годы войны настолько, что его единственную политическую позицию можно было с лихвой охарактеризовать всего в четырёх словах — «вертел я вас всех». Может быть, в его душе и оставалось хоть что-то — не без причины же он вступился, хотя мог промолчать. Но внешнее апатичное равнодушие ко всему было таким пугающим, что она поёжилась. — И часто у вас раздачи трофеев? — она бросила это нарочито безразлично. Хотелось надеяться, что не всё так ужасно, но причин не было. Хотелось надеяться, что он хоть немного лучше остальных. — Раньше такого дерьма не было. Это была армия. Но времена изменились, и теперь у нас есть егеря с понятной занятостью, неуправляемые оборотни и обмудки вроде тех, кого я тебе сегодня заменил, — последнее проговорил не без сдержанной не то гордости, не то какого-то другого трудноопределимого чувства. На его жёстком лице вообще сложно было точно определить что-то кроме хмурости. — Ты разочарован? — Я заебался. Коротко и ясно. Крепкий и ядовито-горький дым стелился по крохотной камере. — Ты ещё сказал «сегодня», — девушка замялась. Страшная правда по-прежнему вертелась на языке, как змея на сковороде, — они… Они придут потом? — Нет, — сердце забилось с новой силой, стоило их взглядам встретиться, — ты моя и ничья больше. Переть против рискнёт разве что Лорд, но его с недавних пор дела плотские перестали интересовать. — Спасибо, — от его слов стало легче. Каким бы мрачным и зловещим тот ни хотел казаться, — расскажешь, откуда у тебя такая репутация? — Эффективность. — Поверю на слово, — глаза девушки сузились, сверкнув нежданным озорством. В прошлую их встречу он пропустил от неё Петрификус, и вся эта агрессивно-хмурая гора мышц оказалась совершенно бесполезной. — Как бы для тебя это ни звучало, так оно и есть, — Пожиратель и сам помнил об этом, — если бы я хотел выполнить приказ об убийстве двух самонадеянных долбоёбов, я бы его выполнил. Гермиона смешалась, но её взгляд по-прежнему оставался немного настороженным. — Я не нанимался убивать детей, — Долохов откровенно язвил. Даже немного обиженно от того, что она ему не поверила. Хоть он и был на редкость непринципиальной сволочью, всё имело свои пределы. — Мне восемнадцать! — девушка вскинула брови. Только снисхождения ей не хватало. — Козявка. Мне вот, — он задумался, — шестьдесят девять. Нет, шестьдесят восемь. — Хорошо сохранился, — Гермиона улыбнулась не без ехидства, ответив ему тем же. И правда, больше сорока навешать совсем не получалось. Скорее даже тридцать пять, если бы не усталые морщинки в уголках глаз. В любом случае, это не возраст для волшебника. — Да иди ты… Она лишь рассмеялась в ответ на грубость, брошенную совсем без злобы. Нелёгкая жизнь оставила на нём свой отпечаток. — Погоди, — девушка остановилась и задумчиво нахмурилась, — ты умеешь восстанавливать память? — Ты сбилась, когда пыталась её стереть, — Долохов лукаво улыбнулся краем рта, — в следующий раз смотри только в глаза, это важно. Ни на что другое. Она предпочла пропустить откровенную подколку. Как и то, что он самым наглейшим образом имел в виду — это уже было посложнее. — Я не думаю, что мне придётся снова делать это с тобой. — Будем надеяться, — мужчина пожал плечами и закурил новую. — Сколько здесь уже таких было? — Гермиона отвела взгляд. Спросить стоило, но знать правду не хотелось. — Ты одна, — ответил он совершенно искренне. Немного помедлил и продолжил: — я мог помочь, и я это сделал. Ничего сложного тут нет, тем более мы с тобой, можно считать, уже знакомы. — Это благородно, — девушка осторожно улыбнулась. На душе стало немного легче. И, пожалуй, теплее. — Громкое слово, — Долохов поморщился, — считай за сентиментальность. — Ты прав. Не слишком значимое качество, но вот если его потерять… — Станешь как они, — он выразительно указал в потолок. Она бы не выразилась точнее. — Ты всегда такой хмурый? — грех не воспользоваться его разговорчивостью. Общество оказалось неожиданно приятным. — Одна шестая суши досталась моему народу не за весёлые улыбки, — сдержанно отвесил он. Крохотный огонёк догоравшей сигареты отражался в бездонных карих глазах. Мрачноват, с виду скуп на эмоции. Но разговор поддерживал охотно, по сути предоставив ей возможность допрашивать себя на любые темы. Это определённо шло на пользу — она отвлеклась, точно перестала бояться и, можно сказать, оживилась, столкнувшись с проявлениями нормальной человеческой натуры. Тем более с его стороны. Кто знает, сколько ещё вечеров им придётся скоротать в этой камере. — Давно у вас разлад в рядах? — робкое дружелюбие в её взгляде подкупало. Как и интерес. — Не скажу, чтобы очень, — его лицо помрачнело, — нельзя поддерживать шизанутые идеи Беллатрисы. Просто нельзя. — Согласна, — Гермиона печально кивнула. Оставался ещё один вопрос: — Не боишься, что они увидят мои воспоминания? — Нет. Если бы от тебя хотели что-то узнать, то сразу бы выдернули сюда кого-нибудь из менталистов, — он сказал это почти равнодушно. Чуть более бескомпромиссно сведённые прямые брови, чуть сильнее сжатые зубы. Ему не нравилось то, что происходило. Что ж, она догадывалась с самого начала разговора. Девушка обречённо закусила губу и коротко вздохнула. Её ждут незабываемые развлечения. Долохов рассеянно потушил окурок о толстую подошву, грубо укреплённую металлом. Какая это уже по счёту? Камера была прокурена насквозь до самой средневековой кладки. Его территория. — Я не могу оставить тебе мантию, — он кивнул на её временное укрытие, — но Согревающее продержится какое-то время. Постарайся не заболеть сразу. Гермиона кивнула. Мог бы и сразу просто заклясть — но тяжёлая мантия давала какую-никакую иллюзию защиты. Расставаться с ней совсем не хотелось. Она была благодарна ему. Пожиратель невербально набросил чары, и стало немного теплее. — А ты ещё придёшь? Он обернулся уже на пороге, свет факела из коридора расчеркнул мужественное лицо, придав тяжёлым и хмурым чертам что-то неуловимо рыцарское. — Тебе и без меня скучно не будет. Его словоохотливость помогла привести голову в порядок. От самого страшного он её избавил. Мерный скрежет металла по сырому камню ещё долго разносился под сводами подземного коридора в гулкой тишине. Ему придётся вернуться в любом случае — подтвердить мнимое право собственности перед остальными. Во что он ввязался? Нет, это было несложно, но неизвестно, что будет дальше. Помочь сейчас конечно мог, но рано или поздно каждому из них придётся выбрать свою сторону. Слишком много всяких «но». Тяжёлый воротник хранил запах её волос.