fragile, don't drop

Doctor, can you help me? Cause I don't feel right Better make it fast before I change my mind Well, it's cold, cold, cold, cold inside

      Беллатриса была не в духе. Кажется, кричала что-то о том, что поганая грязнокровка совсем не реагирует — и сходу же окатила её потоком ледяной воды. Какой это был день недели? А сколько прошло времени? Холодно, так холодно. Уродливая красная молния Круциатуса пронзила тело, как разряд тока. Будто ломались сразу все кости. Выворачивались суставы — правое плечо свело, вызвав новый дёрганый спазм. На кожу то ли ложились удары тысячи плетей, то ли её прижигали тысячи зажигалок — просто больно. Но заклятие действовало уже хотя бы не так глубоко. Голова просто раскалывалась на куски, перед глазами мелькали невразумительные искры диких цветов, у неё подскочила температура. Среди хаотических вспышек и выкорчёвывавшей всё возможное из органов дрожи донеслись ещё чьи-то неразборчивые слова, голос был куда более низким. — Прекрати пялиться, ты сюда работать пришёл! — прошипела Лестрейндж. — Я лишь из интереса, как лучше применить воздействие… — Смотри, как бы о твоих интересах не узнал наш русский друг, — тот стушевался. «Разделяй и властвуй» во всей красе. Макнейр заискивал перед Беллатрисой, но липкий мутноватый взгляд совершенно однозначно отражал ход его непристойных мыслей. Как и принятые им вещества. Долохова хотелось вновь благодарить всеми мыслимыми словами, пусть он бы этого и не оценил. Её честь останется с ней, значит, остальное она точно выдержит. Круцио, Круцио, Круцио, Круцио! Если бы только он пришёл, так хорошо ведь спас тогда от холода. — К Круциатусу успела привыкнуть, надо же, — женщина недовольно взмахнула палочкой, впечатав ослабевшую Гермиону спиной в стену.   — Можно воспользоваться другими методами, — Макнейр восторженно вскинул ладонь и картинно-медленно загнул пальцы по одному. — Зафиксируй её, — Лестрейндж понимающе улыбнулась. Палач послушно опустился рядом, придавив девушку ногой к полу. Но в этом и не было нужды, на активное сопротивление она уже была не способна. Разве что им было нужно, чтобы не дёргалась лишний раз. Он держал её руки, на чёрном-чёрном полу они казались совсем хрупкими и бледными. Мерзкий и слабый, от прикосновений потных ладоней тянуло блевать. Хуже было только сбивчивое рваное дыхание, от которого несло чем-то кислым. Старомодный каблук неторопливо опустился на тонкие пальцы, с хрустом разогнув маленький сустав в обратную сторону. Невыносимая острая боль, вспыхнувшая единственным прожигающим ударом, забилась в жилах мелкими судорогами. Переломанный и окровавленный указательный походил на нелепый бесполезный крючок. За ним тут же пошёл следующий. Беллатриса равнодушно протёрла проломленный сустав тяжёлой набойкой, вывернув её средний вбок под прямым углом. Она уже не слышала собственных криков, лишь противно тянула и саднила трещина на нижней губе, вывернутой в агонии. Макнейр услужливо подложил дергавшуюся изувеченную руку под новый удар. Безразличный негромкий хруст, за ним беззвучный виток истерики, заметно нарастившей обороты. Малейшее движение пальцев оборачивалось новыми мучительными вспышками, оставшиеся целыми суставы тряслись и сокращались, будто пытаясь стряхнуть с себя уродливые обломки костей и плоти. — Может, этот убрать совсем? Грязнокровке венчание не грозит. Они этого не сделают. Бессмысленные и жестокие слова не задевали, угрозы были пусты. В голове стучала лишь одна мысль, легко и просто брошенная им фраза, решившая её судьбу. «Я хочу». Он хотел, чтобы она жила. И перечить ему никто не посмеет. Вокруг не осталось ничего, кроме пылающих огней и ледяного пола. Впереди была левая. Гермиона отстранённо смотрела на то, как под монотонными и почти ритмичными ударами разламываются её пальцы. Из прикушенной губы выступила кровь. Камера совершенно расплывалась за пеленой слёз, она едва могла вздохнуть. Ладони превратились в два искорёженных и перепачканных красно-белых веера. Беглые исцеляющие чары жаром прострелили покалеченные суставы, вернув всё на свои места. Лишь для того, чтобы всё началось сначала, теперь уже с другой руки. От мизинца до указательного. Хотелось просто позволить темноте проглотить себя целиком. Отвратная реальность ускользала и распадалась на куски, вращаясь вокруг горящих ладоней. Единственная деталь, настырно толкавшая провалиться наконец в обморок и не позволявшая этого сделать. Застывшее в конвульсиях время можно было измерить только в количестве целых пальцев. Милосердный выверт сознания — обратный круг показался ей чуть быстрее. Уже не страшно. — Ты помнишь, в каком виде мы её оставляем. Лечи полностью, — приказ Беллатрисы долетел до неё будто из небытия. Всё закончилось — на сегодня. Руки абсолютно чистые и целые, ни единой царапины или ранки. Как будто ничего и не было, лишь отголоски тусклой боли в суставах напоминали о пережитом ужасе. Она просто лежала на полу, как её и бросили, не в силах даже пошевелиться. Дверь за ебанутой парочкой наконец захлопнулась, холодная долгожданная тишина успокаивала искорёженные нервы. Гермиона закрыла глаза и беспомощно провалилась в мутный сон, надеясь хотя бы на этот раз проснуться не от нового круга мучений.

*

Долохов просто лежал на ледяном кафеле, закинув руки за голову, и курил. Пустая звенящая тишина нарушалась лишь гудением единственной оставшейся лампы где-то в отдалении, то и дело мигавшей. Непослушные волосы растрепались по плитам среди трещин и багровых брызг. Он устал. Банально и по-человечески устал. Война всё никак не кончалась, не жизнь, а бесконечная череда чёрных полос — одна хуже другой. По полу стелился настырный сквозняк, но ему было всё равно. Вид грязного потолка совершенно неопределённого цвета слегка заволокло дымом. Он по-новой затянулся и убрал руку в сторону, чтобы пепел не летел в лицо. Мантия на локте промокла и противно тянула кожу — всё-таки влез в соседнюю кровавую лужу. Можно считать это за тихий нервный срыв. Уже слишком привык к тому дерьму, в котором оказался, чтобы что-то поменять. В конце концов, в его жизни не было ничего, за что действительно стоило бороться. А кто был в этом виноват? Он не обратил внимания, кого сегодня убивали. С каждым годом таких вещей становилось всё больше — один из способов сберечь психику. Игнорировать, адаптироваться, привыкнуть. И вот теперь он со всей возможной безразличностью и апатией пришёл к тому, что оказался среди тех, кто решал, кому отдать на растерзание невинную девушку. Будто кусок мяса на рынке. К такому привыкать нельзя. Такое надо предотвращать. Конечно же, ему были известны преступления отдельных личностей из армии Лорда. Но ещё никогда он не был настолько близок к тому, чтобы оказаться соучастником этой грязи. И вот теперь, столкнувшись лицом к лицу с тем, на что столько времени закрывал глаза — сделал правильный выбор. И дело было не только в девчонке. Иначе было никак. Иначе что вообще останется от него самого. Проверенные боями подошвы привычно лязгнули по плитке. Пожалуй, это и был долгожданный знак. Скорее даже отрезвляющая оплеуха или лечебный пендель — он не имел лишних надежд относительно цвета юмора, с которым высшие силы относились к его скромной непутёвой жизни. На этот раз рейд был в каких-то маггловских трущобах, дождь уже херачил как из ведра. Выходить из полуразрушенного здания совсем не прельщало, проще было сразу трансгрессировать. Например, в Лютный. Хотелось выпить. Да побольше, пока убойно-карие глаза не начнут косить в разные стороны, и забыться в объятиях какой-нибудь ласковой бляди. Проверенный способ прийти в себя — отложить проблемы на потом. Потом ещё раз на потом. А дальше надеяться, чтобы оно никогда не наставало. Но это тоже теперь было неправильно.       Вернувшись в мэнор, Долохов сразу скрылся в подземельях. Единственное, что удерживало крепко и неумолимо, как стальные когти — его непрошеный трофей. Да какая, блять, разница!.. Пусть лучше уж она будет сидеть рядом и что-то щебетать, это тоже поможет привести голову в порядок. Гермиона открыла глаза в темноте. Если бы кто-то пару недель назад сказал, что мерный и тяжёлый лязг металла по камню будет заставлять её сердце биться быстрее, она бы посоветовала этому человеку посетить колдомедика. Мужчина затворил дверь камеры и рухнул в свой угол. Гермиона бросила в его сторону робкий взгляд, он привычно занял самый дальний от неё. На крупных ладонях блестели насыщенно-бордовые следы крови. Оставалось только гадать, сколько её ещё на чёрной, антрацитовой мантии. — Я могу помочь? — девушка собралась с силами, беспокойно сложив руки. Произошло что-то серьёзное. — Она не моя, — Долохов печально улыбнулся и убрал мрачные следы коротким взмахом палочки, — прости, что в таком виде. Хотел поскорее прийти. Уйти. Уйти от них. Проклятые фразовые глаголы. Но исправляться он не стал — её едва заметно потеплевший взгляд стоил того. — Тогда давай поговорим о чём-нибудь другом, — Гермиона обнадёживающе улыбнулась. Совершенно светский разговор казался тихим островком нормальности в происходящем пиздеце. — Например? — он понял её. — Как тебя сюда занесло? Россия очень далеко, — она смотрела на него с искренним интересом, подперев голову ладонями. — Деньги. Любая война их приносит, — мужчина меланхолично потёр пальцы, — а я некстати встретился с одним человеком из Дурмстранга, замешанным ещё в делах Грин-де-Вальда. Всё равно один из семьи остался, некому за меня переживать — вот и поехал. Потом уже сел, потом меня вытащили, и всё с начала. — А откуда ты? — Из Красноярска. Может, знаешь — это почти в центре Сибири, на юге, — улыбка ему очень шла. Смягчала убийственные черты, показывая самую крохотную часть того, что на самом деле было у него на душе. — Там красиво, наверное, — Гермиона отвела глаза. Его негромкий голос обволакивал, успокаивал. — Да, здесь такого не найти, — тёмный взгляд мечтательно скользнул вверх по непроницаемо-чёрным стенам. Тему она выбрала идеально, — наше старое поместье немного в отдалении от самого города, на холмах. Куда ни посмотри — один лес кругом и Енисей широченный. Летом вид потрясающий, сколько себя помню. — Могу представить, — девушка улыбнулась, — а зимой? — Белый простор. Можно пойти на рыбалку, если с утра поднялся туман, то противоположного берега даже не увидишь. В лесу всё искрится, как от чар, — он смахнул волосы со лба и посмотрел на неё, — дни становятся совсем короткими, холодает. Но я знаю, как согреться. — Звучит заманчиво, — их взгляды пересеклись. Блеск глаз, едва заметный румянец, от него ничто не могло ускользнуть. Слишком много опыта. — Переживём эту войну — приезжай на здоровье. — Переживу только ради этого, — Гермиона ответила со всей возможной решительностью, быстрые удары сердца отдавались лёгким шумом в ушах. — Ты справишься, — он прищурился. Разочаровывать его очень не хотелось. Долохов по-новой закурил и не без усталого раздражения испепелил опустевшую пачку. — Ты очень много куришь, — в её тёмных глазах скользнуло что-то, весьма прозрачно напоминавшее беспокойство. — Потому что я нервный и злой. — Неправда. Антонин поднял взгляд, совладав с удивлением. Потрясающее присутствие духа. Несколько часов назад её в очередной раз пытали, а теперь она переживает о его здоровье. Но это было весьма и весьма приятно. Что-то совсем полузабытое, почти что родное. И вполне понятное, он ведь тоже помог ей. — Я постараюсь поменьше, — хотя бы это для неё можно было сделать. Невесомая и хрупкая улыбка, коснувшаяся измученного лица, стоила любых обещаний. — Почему не вернёшься обратно? —  девушка с интересом наклонила голову. Явно ведь тосковал по дому. — Хотел завершить все дела здесь. А теперь, — он помедлил, — происходят вещи довольно интересные. Хотя скорее я просто привык. Слишком привык, чтобы вытащить самого себя из этой клетки. — Зря. Нельзя сдаваться, — Гермиона пожала плечами. — Я не сдаюсь. Только выжидаю, — Долохов меланхолично выпустил кольцо дыма в потолок. Она-то уж точно не сдастся. Слишком упрямая и принципиальная, чтобы позволить обезумевшим палачам получить то, что они хотят, — сломанную игрушку. Слишком живая. Наверняка в этой взбалмошной лохматой голове уже зреет план действий. Только вот крепости рук на него вряд ли хватит. Она заметно похудела, внешняя хрупкость стала почти болезненной. — Тебе не холодно здесь? — он осторожно скользнул взглядом по её потрёпанному наряду. Чокнутая сука опять развлекалась, пока его не было в поместье. — Холодно, — Гермиона опустила глаза. Ещё одиноко. Страшно. А временами очень-очень больно. Долохов поднялся и снял мантию, тяжёлая ткань скользнула по грубым плитам пола с невесомым шорохом. Мужчина сел рядом и набросил одеяние на них обоих, позволив ей полностью укрыться. Тепло живого тела было гораздо действеннее любых чар. С ним ненадолго становилось спокойнее. — Расскажи мне ещё о России, — Гермиона бескомпромиссно устроилась на широкой груди. Плевать, насколько это было неуместно, он сам подошёл ближе. Согревающий, крепкий, надёжный. — С чего бы начать… Она рассеяно крутила в пальцах чёрную пуговицу его рубашки. Тяжёлая рука, расслабленно лежавшая на её талии, жгла Адским пламенем даже сквозь три слоя ткани. В этом жесте было слишком много личного — он всё ещё был способен на нежность. Грубоватый и запредельно низкий голос имел совершенно исключительное свойство занимать собой всё возможное пространство. Поглощать ненужное. Деревья, безграничное море зелени от края до края. Солнце в зените, пахнет смолой и хвоей. Где-то внизу шумит река, ритмично и ровно, немного в отдалении — город, раскинувшийся по обоим берегам. На холме — скромный, но изящный особняк в неорусском стиле, подходящий пейзажу настолько хорошо, что он кажется сошедшим с картины. Он осторожно приобнял её и окружил их Согревающим заклятием. Хорошо, что задремала так быстро, — не увидела, как дрогнуло его невозмутимое и хмурое лицо.

*

Долохов вновь направился в подземелья. Предстояло завершить незаконченное дело, и для этого требовался самопровозглашённый начальник тюрьмы. Наверное, с неделю у него не получалось выловить его. Ещё одну блядскую неделю. Он с трудом прогнал воспоминание о том, как они виделись последний раз. Выступившие от недостатка еды ключицы и тонкие запястья разжигали в душе ярость и злобу. Антонин вырулил из-за поворота и присмотрелся к худощавой фигуре в конце просторного тоннеля. — Прекращай эту хуйню с кормёжкой, — звук отдававших металлическим звоном шагов пугал ещё сильнее, чем ледяной низкий голос. Зато предельно ясно и доходчиво. — Я лишь выполняю распоряжения. Сколько еды для пленников отводится, столько я и распределяю, — Макнейр привычно придал себе храбрости указаниями свыше и переложил ответственность. — Может, у тебя и стоит на падаль, — Долохов язвительно хмыкнул, — но я предпочитаю живых женщин. — Ты уже получаешь слишком много, — палач опасливо попытался пойти на попятную, — ни с кем не делишься, ставишь условия. Она в первую очередь похитительница, знающая ценные сведения… О чём? О ком? Даже Беллатриса уже вряд ли бы смогла назвать то, что пропало из её сейфа. Весь этот омерзительный фарс был начат только для того, чтобы потешить распоясавшихся садистов. Между словом и делом у него всегда проходило мало времени. Долохов резко сократил дистанцию, грубая ладонь сомкнулась на тощем горле, пригвоздив того к стене. Он душил его всего лишь одной рукой, нагло и по-маггловски, открыто демонстрируя ленивое превосходство. Взгляд Макнейра панически заметался из стороны в сторону. — Её ты будешь кормить нормально, — в насыщенно-карих глазах не было даже ненависти. Лишь равнодушное презрение. С тем же безразличием он сжал ладонь, окончательно перекрыв воздух подонку. Палач задрожал и заискивающе попытался кивнуть, руки беспомощно вцепились в чёрную ткань его рукава. Пожиратель лишь сильнее сомкнул хватку, сдавив пальцами пульсирующие артерии. Макнейр побагровел и из последних сил старался вдохнуть — широкая кисть была страшнее лезвия гильотины. Долохов отшвырнул его в сторону, тот осел на пол. Для профилактики хотелось отвесить пару пинков, но разговор был закончен. Мужчина развернулся и направился к выходу. — Просто ответь самому себе, — охрипший шёпот прошелестел ему вслед, едва коснувшись антрацитовых стен, — не привязался ли ты в конце концов к девчонке? Он лишь промолчал и ускорил шаг. Из-под подошв летели искры.