и перламутр, и пырей

***

Просыпаюсь я резко и, главное, совершенно непонятно, от чего. Самолет летит все так же ровно, свет в салоне выключен. Немногочисленные пассажиры — ближайшие из них, кажется, сидят ряда через три в обе стороны — определенно спят, вокруг совсем тихо. Осторожно кошусь вправо. Эдмунд, кажется, тоже спит, чуть наклонив голову набок — я смотрю на изгиб его шеи. Сердце привычно пропускает удар, голова пропускает мысль «какой же он красивый»; на миг зажмуриваюсь и сильно прикусываю губу, чтобы перестать об этом думать. Вряд ли он читает мысли (хотя кто знает?), но я не хочу тревожить его даже ими. Тень над ключицей такая темная, тонкая прорезь рта такая темная, родинка на щеке такая темная, острые ресницы такие темные, жилка на виске такая темная — и словно бы неподвижная, а лицо в неверном предутреннем свете кажется мраморно-холодным, неподвижным и таким бледным, почти мертвенно бледным... господи, ну нет же..! Почти протягиваю руку, чтобы коснуться — и замираю. Да что я в самом деле, это каждый раз так, он всегда так спит. Наверное, просто отправляется в какие-то иные, неведомые миры во сне… Да, Марат, конечно, ты хотел коснуться его только потому, что хотел убедиться, что он жив — говорю я себе мысленно. Только поэтому, только поэтому. Хорошая, говорят, штука — самоубеждение. Не помогает, правда, ни черта. Что ж, я смотрю на левую руку Эдмунда — она так странно, так неестественно лежит, раскрытой ладонью вверх, что, должно быть, он в самом деле спит. Или. Ушел насовсем в эти свои иные миры. Ничего страшного, если я просто коснусь его руки — ну, совсем чуть-чуть, просто чтобы убедиться, что она теплая. Правда же? Его ладонь и в самом деле теплая, и я даже чувствую пульс ниже большого пальца. Можно успокоиться и убрать свою руку. Или не убирать, ну мало ли, может, я тоже сплю, во сне так повернулся, места мало, всякое бывает, отбрехаюсь как-нибудь, если что… дальше мысль останавливается, потому что я вижу, как Эдмунд, не открывая глаз, слегка улыбается уголком губ. Улыбается! И пока я глупо таращусь на него, пытаясь понять, спит он все-таки или нет (ну и, чего греха таить, просто любуюсь им), его ладонь чуть вздрагивает под моей — и он переплетает наши пальцы. Поворачивает голову, смотрит на наши руки. Улыбается! И вдруг говорит: — Поймал тебя. Да? Поднимает глаза — в них что-то смутное, неразгаданное, такое затягивающее и такое темное, что сердце падает из ребер куда-то вниз, вниз, вспыхивает и разливается жаром. И я отвечаю — на что именно я отвечаю? — Да. Эдмунд еле заметно кивает, словно бы принимая мой ответ — как будто он мог быть иным — а потом улыбается чуть длиннее, отводит от моего лица прядь волос — и слегка тянет ее вниз, на себя — как будто хочет что-то сказать — или — или — не может же быть… Все-таки может. Он целует меня, так жарко, влажно и упоительно, как я не мог себе представлять в самых смелых мечтах, и так долго. Охренеть, великий и прекрасный Эдмунд Шклярский целует меня. Нет, без иронии, правда охренеть. Но пока я охреневаю, его пальцы, до сих пор удерживавшие мои, внезапно чуть заметно гладят середину моей ладони, а затем запястье, а затем скользят дальше, внутрь рукава, о господи. Он сжимает мою руку, чуть ниже локтя, в этом нет ничего особенного — ну правда же, не должно быть ничего особенного? — но, странным образом, он делает это так… чувственно, почти неприлично, до мурашек по коже. То ли потому что его пальцы такие же лихорадочно горячие и жесткие, как его губы. То ли потому что я неизбежно так реагирую на него. Когда Эдмунд отстраняется — с видимым усилием — его глаза совершенно черные, страшные. — Станешь моим, — говорит он утвердительно, и кто я такой, чтобы спорить? — Я и так твой. Он еле заметно улыбается, одними глазами, и меня должно отпустить, но не отпускает. Зря я, наверное, смеялся над фанатками, которые вздыхали и закатывали глаза — ах, Эдмунд вампир, колдун и вообще страшный человек, может и правда… Но вот он снова такой собранный, отстраненный, руки скрещены на груди. И лицо его почти сразу же становится совершенно спокойным и, как обычно, непроницаемым и нечитаемым. И оно нисколько не меняется, когда он сухо — почти равнодушно — сообщает: — Жаль, народу так много. Иначе разложил бы тебя прямо здесь, — и пока я краснею, бледнею и нахожу (то есть не нахожу) что ответить, он добавляет: — Зайду к тебе завтра. Или нет. Послезавтра. Занавес. То есть я хотел бы обморок. Но не могу себе этого позволить. Слов у меня нет, а блеять «ага» или «угу» мне не дает гордость. Поэтому я высказываюсь более содержательно и почти с вызовом: — Ого. Эдмунд мимолетно усмехается. Что ж, наверное, мой ответ все-таки был немного предсказуем.