и перламутр, и пырей

***

Следующие два дня проходят как будто во сне, ну, или не как будто, потому что нормально спать я все равно не в состоянии. И есть тоже — кажется, это называется «кусок в горло не идет». Как мне при этом удается нормально играть и демонстрировать бодрость духа, например — загадка. Рефлексы. Автопилот. И въевшаяся под кожу мысль о том, что я же не могу его подвести или огорчить. Он сказал «послезавтра», значит, на третий день, значит… сегодня концерт, завтра концерт, послезавтра концерт — последний перед перерывом между гастролями. Виновник моих переживаний выглядит как обычно, даже, пожалуй, еще лучше, чем обычно — реже задумывается и чуть чаще улыбается. Каждый раз, когда он на меня смотрит, у меня перехватывает дыхание — но взгляд его совершенно обычный, точно такой же, как всегда, без каких-то дополнительных смыслов и намеков. И выражение лица точно такое же, как всегда — нейтральное и нечитаемое. Может быть, мне все это приснилось. Привиделось. Каких только глюков не бывает у безнадежно влюбленных. Или не приснилось, но я не так его понял. Или он ничего такого не имел в виду. Вообще наверняка же так и есть, а я уже невесть что себе навыдумывал. Ничего вообще не происходит, а я извожусь и вздрагиваю всякий раз, когда он ко мне обращается. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь заметил.

***

На второй день мы после концерта ужинаем в ресторане при отеле. Ну то есть, все ужинают, как нормальные люди, а я пью кофе. На ночь. И ем мороженое. Потому что кусок все еще не идет, а мороженое мягкое, оно быстро тает. Боже, мой ужин выглядит как завтрак какой-нибудь школьницы, что со мной, почему я так нервничаю. Тянусь к чашке — и вдруг вижу, что у меня рука мелко дрожит, довольно сильно, кошмар. Я смотрю на нее неверяще, но почти сразу же прихожу в себя и воровато оглядываюсь, надеясь, что ребята все-таки ничего не заметили. Но Лёня как раз в этот момент допивает чай, поднимается, желает всем спокойной ночи и уходит — по нему прямо видно, как он устал, Стас сидит, утомленно сгорбившись, и переписывается с кем-то в телефоне, а Эдмунд… Что ж, несчастная моя судьба, потому что Эдмунд тоже смотрит на мою руку и еле заметно хмурится. — Марат, ты совсем ничего не ешь. Надеюсь, не заболел? — Нет, что ты, просто не голодный, ээ, сегодня так душно на улице, есть совсем не хочется, — вру, конечно, но я же не хочу, чтобы он волновался за меня. — Всё в порядке! Он мельком смотрит на меня, затем на чашку и спрашивает: — А ты не будешь плохо спать от кофе на ночь? — Да нет, сплю как убитый! Я часто его вечером пью, вот и вчера пил, — и потом, конечно, почти не спал, но, наверное, дело было не в кофе. — Вчера и сегодня, — тянет он задумчиво. — И завтра? От «завтра» я вздрагиваю, и злосчастная чашка в моей руке тоже, и мне так… странно, что я не могу перестать бессмысленно таращиться на рябь на черной глади кофе. Эдмунд, наверное, замечает это, мне даже кажется, что я чувствую его взгляд — и то, что он еле заметно улыбается уголками губ. Или мне кажется? Наверняка кажется. — Пап, не морочь Марату голову, завтра еще не было, — рассеянно говорит Стас, не отрываясь от телефона. — Завтра будет только завтра. Хорошо про голову получилось — наследственная интуиция, не иначе. Только ее еще не хватало. — Да, — кивает Эдмунд, соглашаясь то ли с сыном, то ли с какими-то своими мыслями (то ли с моими?). — Определенно завтра. Я наконец отваживаюсь посмотреть на него — и он смотрит в ответ, не моргая, и глаза его такие же страшные, черные, непроглядные, как вчера ранним утром, когда… в общем, когда. Наверное, я краснею. Иначе почему он так улыбается? Завтра, господи, завтра.