Ангел кровопролития

⠀— Такова моя участь — жить в огромном лабиринте в окружении мерзкого чудовища. ⠀⠀⠀ — Это ты меня сейчас чудовищем назвал?

***

      Я смотрел в глаза своему бывшему и видел в них жгучую смесь отчуждения и непонимания, едва узнавая в нём парня которого я так люблю, к которому отчаянно хотел вернуться и ощутить себя любимым в ответ. Смотрит на меня совсем иначе. Возможно тогда, в нашу последнюю встречу, я не понимал этого взгляда, но теперь я хорошо осознавал — я больше не был ему нужен. Джисон-и в ужасе; он верен своему чутью и оно подсказывает ему, что я совсем не тот за кого себя выдаю. Пусть так. Раз он собирается разоблачить меня, значит, другого выхода нет… Я не буду себя сдерживать…       Преподаватель оповещает нас о том, что урок окончен, однако для меня это значит совсем другое. Не успел я удрать куда подальше от класса, как меня отдёрнули за руку и потянули на себя. В нескольких сантиметрах от лица моего бывшего, в мгновении от падения в его объятия и вот мы смотрим друг на друга в упор.       — Насколько я знаю, Ян Чонин — левша. — повторился Хан, будучи твёрдо убеждённым в этом.       — Я много практиковался, — бесстрастно улыбаюсь, почти невинно. Так я пытался совладать с нахлынувшими эмоциями. — Могу работать обеими. И левой, и правой.       — Надо же… — выпаливает парень, усмехаясь с недоверием. — Какой способный!       — Это комплимент?       — Пожалуй да, — ответил он, раздумывая. Его брови слегка сдвинуты, создавая складочку на переносице. — Но я пока не понял, кому: моему соседу, или же призраку.       — Что означает «Ты не так хорошо меня знаешь, чтобы так думать», — пытаясь сдержать раздражение в своём тоне, я натягиваю улыбку.       — Я знаю одно, ты — не Ян Чонин, — заявляет он. Но я и бровью не повёл, сохраняя невозмутимость. Признаться, я даже почти впечатлён его проницательностью. Как и прежде, интуиция его не подвела.       — Да? — выдавив из себя улыбку, почти убедительную, чтобы подстегнуть Джисон-и на борьбу со мной ещё больше, спрашиваю:       — Тогда кто же я?       — Это мне и предстоит узнать, — он собран и сдержан, а ещё слишком самоуверен. Аж, раздражает. — Но будь уверен, у меня уже есть подозрение. Ты смог провести всех вокруг, но не меня. Просто подожди и я приду. Приду, чтобы снова встретиться со своим настоящим другом.       Меня начало мутить. То ли от слов, сказанных моим бывшим, то ли от того, что внутри — я борюсь с собственным братом. Он заперт мной и я неосознанно препятствую его освобождению, потому что знаю — хён возьмёт верх, если я дам слабину. Стоило Джисон-и развернуться и уйти на несколько шагов, я неосознанно подался вперёд в целях прикоснуться к нему, прижаться, или хотя бы коснуться руки, но вместо этого продолжаю разыгрывать спектакль.       — Да что это с тобой? — возмущаюсь, чувствуя как тяжесть в груди даёт о себе знать.— Почему я вообще тебя волную? Занялся бы лучше своими делами!       — Просто я не могу смотреть как мой друг страдает где-то внутри своего же тела, чёртово отродье… — протягивает, впервые почти срывая голос до крика. Сила сокрытая в нём вырывается наружу: выброс его остаточной энергии, как силовое поле, препятствует тому чтобы к нему прикасалось чужеродное и тёмное. Джисон продолжил, но уже не громко:       — Я чувствую его. Так что просто подожди пока я нахожу способ разоблачить тебя.       — Тогда увидимся позже, Хан-и. — ухожу первым, всё ещё чувствуя на себе прожигающий спину взгляд, усиленное помутнение в глазах и острую нужду убежать, спрятаться от посторонних глаз учащихся школы, осуждающих уже просто за то, что я существую.       Всё правильно, ведь я  — это не я. На меня смотрят, потому что они видят перед собой моего брата-одиночку, создателя всех бед, ходячую ошибку, которую почему-то не уничтожило чувство вины из-за моей смерти. Но они не знают, что это такое — любить кого-то настолько, что пожертвовать собой ради того, чтобы копия тебя жила дальше и не боялась нагрянувших монстров. Я любил хёна, поэтому сделал то, что должен был, дабы обезопасить. Неужели всё было зря? Моя жертва, надежды на благополучное будущее?       Забегаю в туалет, я знаю одно — нельзя медлить. Включаю воду похолоднее, дабы остудиться. Засучив рукава, я лихорадочно начинаю ополаскивать лицо, вплоть до шеи. Тело словно раскалённое железо, ноги как вата, а кожа белее бумаги с мерзкими покраснениями на горячих участках. Я перевожу раскрасневшиеся глаза на руки, обнажившиеся от рукавов рубашки и только замечаю метку на своём правом запястье. Обессиленно оседаю на пол, после обнаружения проклятого знака. Неужели всё было зря? Моя жертва, надежды на благополучное будущее… Я умер за наше наследие. Но вернувшись, застал такое, чего страшился с того момента, как впервые притронулся к Книге Теней. Я пытался всеми силами отгородить этого идиота от того что могло в будущем навредить ему, а он охотником заделаться вздумал?!       Это должен был быть только я, поскольку узнал о секрете нашей семьи намного раньше него. Однако теперь уже поздно говорить о бессмысленной попытке похоронить то, что когда-то было мне дорого. Всё стёрто подобно выжженному праху. Нечисть будет по одному вылезать из Преисподней, вселяться в людей, примеряя их тела как одежду, разгуливать на свободе, и никто, абсолютно никто не сможет им помешать сотворить Ад. Проклятье… И всё из-за этого эгоистичного дурака — Чонина, которому вечно нужно влезть куда его не просят!       И если судить по размерам метки, убит всего один Гость. Неизвестно сколько я продержусь, или сколько выдержит Чонин, вынашивая меня в себе, но я должен, нет, просто обязан предупредить его об опасности, которая ждёт впереди.       Все, за исключением Хана, думают что он — это я, и что его брат трагично погиб. Они и не подозревают о тёмной стороне его личности. Так почему бы мне не изъять из этого выгоду? Если все будут опасаться расчётливого игрока Чонина, то о нём сложиться тот образ, которого не только избегают, но и от одного только имени содрогаются. Если в моём брате видят тьму, почему бы не воплотить этот образ в жизнь? Если все хотят видеть зло во плоти, то они его получат. Трусливым овцам проще найти козла отпущения, чем признать, что в душе каждого она есть, её скрывают за тщеславием и невозмутимостью.       Хан был прав. Любовь и ненависть — чувства способные заставить действовать и хотеть забрать всё что принадлежит по праву. И хотя порой не хочется вредить тем кого любим, иногда этого просто не избежать. Но для меня это буквально вопрос жизни и смерти. Мой брат остался совсем один в этом прогнившем насквозь мире, и я намерен потратить шанс и остаток времени с пользой, заставив всех ходить под ним и играть по его правилам… По нашим.       — Прости, дружок, но тебе придётся ещё немного меня потерпеть, — говорю я своему отражению, будучи твердо уверенным в том, что родной мне человек меня слышит. Я видел одно лицо — осунувшееся и блеклое, до чёртиков похожее на моё. Во всяком случае, я хотел бы, чтобы это было так. Вместо этого я чувствовал себя просто заменой своему брату, который не то что загнал себя в водоворот людей и времени, — тонул в ужасе от того, что одинок и из-за этого несчастен.       — Кто кого терпит? — голос из-за спины, обволакивающий и грубый, но в тоже время ласковый. Мне незачем оборачиваться, ведь его отражение было на виду. Блондин с родинкой под глазом и двусмысленной улыбкой подпирал стену, смотря на меня в упор. Я завис от неожиданности, поскольку не думал, что в туалете был кто-то помимо меня.       — Надеюсь, никто… — отмахнулся я, заканчивая водную процедуру, и всё ещё чувствуя как его заинтересованный взгляд проделывает во мне дыру.       — Извини, что отвлёк. Я пришёл первым, и думал, что хотя бы здесь никого не будет, вот и подошёл. Прогуливаю урок, — признался тот в своём проступке, будто бы пытаясь разрядить напряжённую атмосферу, и это как ни странно сработало, словно кто-то потревожив мою зону комфорта, воссоздаёт такую же, только уже для двоих.       — Понятно…       — Мы, кстати, так и не поговорили… — протягивает он, кашлянув, и как котёнок, требующий внимания, неспешно приближается к раковине, у которой стою я. Добавляет уже увереннее:       — После того дня, в поезде.       В поезде? Вот как. Он наверняка знает Чонина и рассчитывает на то, что сейчас подходящий момент для разговора…       Капли воды стекали по моему лицу к подбородку, и падали на пол, образуя разводы на плитке. Взгляд, как по видимому, приятеля моего братца, был слишком впечатлён мной, и как мне кажется, обеспокоен моим внешним видом. Нервный взгляд сначала на влажные губы, посиневшие от холода, потом снова в глаза. Его озадачивает влажная рубашка, в облипку осевшая на моём теле, или то, что я нахально смотрю на него в упор, с озорством во взгляде как к призыву к пылким и страстным действам?       — Напомни, как мне лучше к тебе обращаться, — прошу я с особой осторожностью. Он удивлённо улыбается, мол, тяжело забыть как его зовут все остальные, или его самого.       — Хёнджин, — напомнил он, смеясь.       — Прости мне мою забывчивость, — что-что, а играть раскаяние дабы отвертеться, я умел.       — Брось, — отмахнулся Хёнджин. — Зови меня Джином, — не переставая улыбаться, просит блондин и я улыбаюсь в ответ. Как же легко притворяться перед теми, кто не близок с Чонином. С Ханом совсем другое дело. Джисон-и дотошен и предвзят, а ещё осторожен. Прямо как я. Его так просто не провести. Он хорошо знает о моих повадках, каждом слове и жесте, потому что иногда мы были как одно целое. Мы были соперниками, друзьями, любовниками и братьями, связь между которыми не прошла за долгие годы знакомства. И не пройдёт пока один из нас всё ещё дышит.       — Так о чём ты хотел поговорить? — спросил я.       — Ну хотя бы о том, кто ты, чёрт возьми, такой, малыш Ян!       Нет-нет-нет. Этот Хёнджин же не мог понять кто я, на самом деле?!       — О чём ты говоришь?       — Я о том что ты, тогда в поезде, вёл себя как Дарт Вейдер, если не круче, — восхищённо отозвался он и я облегчённо вздохнул. Значит, всё-таки не понял.       — Ты преувеличиваешь.       — А ты преуменьшаешь свои заслуги, золотко, — хитроумно улыбается с прищуром и наклоняется к моему лицу, чтобы разглядеть и перехватить мой взгляд. — Ты мне правда тогда очень помог.       Мне кажется или Чонин жертвовал своей безопасностью ради кого-то, явно пытаясь сблизиться хоть с кем-то за долгое время своего отшельничества?       — К огромному сожалению, не представилось возможности пообщаться с тобой после всего этого безумия.       — И вот, мы здесь, слизеринец и гриффиндорец без чувства ненависти к двум факультетам, в заброшенном туалете для девочек, хвалим и одариваем друг друга комплиментами, — подмечаю с иронией, усмехаясь. Хёнджин хмыкает.       — Да, вроде того, — не стал спорить змеёныш, смутившись, и будто не в силах сдерживать своё очарование. Улыбка до ушей в удовольствии. Искры в глазах разгораются в пламени желания. И я хорошо осведомлён, что происходит, когда желание доходит до точки невозврата. Это братец так возбуждён, или его приятель просто слишком привлекателен? Что же их связывает с моим одиноким, непоседливым братом, который в силу своей необщительности даже не взглянул бы на этого обаятельного и дерзкого мальчишку?!       Хочу узнать что их связывает, и не только. Я также надеюсь понять, чем руководствовался хён, когда выбрал сердце вместо разума…       — Тебе не холодно? — вопрошает парень, с нотками беспокойства и явным интересом к комфорту Яна. — Будь у меня полотенце, я бы одолжил.       Я окинул взглядом свою грудную клетку, просвечивающуюся через ткань и пожал плечами.       — Ты мог бы согреть меня иначе. — сказал я, с целью вогнать его в краску ещё больше и более того, подтолкнуть его к чему-то большему. — Совпадение или нет, но именно ты оказался тем, кто увидел мою самую уязвимую сторону. А знаешь почему?       — Да, я бываю той ещё задницей, когда появляюсь в переломные моменты жизни людей.— предположил он, горько ухмыляясь, и обнажая самокритичную, весьма зыбкую сторону, которая способна подкупить любого сентиментального скептика. Чонин находит это чертовски завораживающим, я чувствую как наше, его сердце трепещет, только от одного его голоса, не говоря уже о присутствии. Я позволил себе то, на что никогда бы не решился первым — целиком приложил ладонь к его правой щеке, нежно погладил большим пальцем, и заглянул, как казалось, в самую глубину его души через глаза.       — Я к тому, что случайностей не бывает, Джинни. Всё предрешено, до начала и конца. За нас, за других, всё и всегда, — подытожил, серьёзно уверовав в том, что говорю, ибо я чувствовал всем нутром, каждой клеточкой этого тела, что мой хён думает точно также как я.       — Ты всегда такой красноречивый? — он неловко смеётся, сжимая мою руку у своего лица, и рывком усаживая мои ягодицы на стойку раковины, будто бы не прилагая никаких усилий, одним ловким движением.       — Поверь, не со всеми, — окольцовывая свои руки вокруг шеи парня, я развёл ноги, так чтобы он расположился между них, и, разместил руки по обе стороны моей талии. Уже следующие слова, я произношу ему в губы:       — …только с теми, кто этого заслуживает, — оставляю свой поцелуй на его губах, лёгкий, но чувственный который, по его инициативе, перерос в страстный и требовательный, жаркий до прерывистого дыхания. В такой, который как не хотел, не забыл бы до самой смерти от когтистых лап зла или яда Василиска. Признаться, такого я ещё не испытывал даже в лучшие дни с Ханом. То что испытывают эти двое — настоящая пытка. В помещении стало до невозможности тесно. И вот мы уже кружим, соскочив со стойки, неотрывно от поцелуя, оказавшись в одной из кабинок, спиной захлопывая дверцу, где не то что места, воздуха катастрофически мало.       — Я думал, что перед этим, мы узнаем друг друга ближе, — обжимая меня своим дыханием, вполголоса выпаливает блондин, и я мечусь между желаниями хёна — заткнуть его своими губами раз и навсегда и выслушать все избитые клише его приятеля, который как выяснилось, оказался грехом моего близнеца.       — Что же может лучше рассказать о нас, чем язык разгорячённого тела? — шепнул ему на ушко, надавливая подушечками пальцев на кожу его затылочной части шеи, прижимаясь к его груди крепко, спуская свою свободную правую руку вниз по спине к бёдрам и оттягивая его брюки от ягодиц. Глаза Чонина ему не видны, но они налиты червоточиной остаточной энергии, а последствия моей одержимости над его духом и плотью, а стоило мне посмотреть на него — зрачки стали прежними, как ни в чём не бывало, ибо я продолжаю, не смотря ни на что защищать его нравственность, которая пытается вырваться наружу, а меня затолкать обратно в ящик сдерживающий столько лет. Но я попросил бы хёна, будь он внутренним голосом, прекратить бороться со мной — его второй личностью. Зачем ему это, если я делаю всё что он хочет?       Почему бы ему не оставить своего податливого котёночка мне, а также свои жалкие попытки сопротивления и просто насладиться процессом?       Ему должно быть, сука, только в радость, что я здесь, на его месте и пытаюсь завязать отношения с его «увлечением». Ему нужно просто не высовываться, пока я трогаю каждый участок кожи этого мальчика, ощущаю как он срывает пуговицы с влажной рубашки, запуская свои длинные пальцы под неё, сгоряча сжимая ими спину, в то время как я делаю дорожку поцелуев на его прекрасной длинной шее, спускаясь ниже к оголённой груди. Я буду только рад избавить моего братца от невинности, которая ему только мешала и не давала раскрыться. Меня передёргивает от одной только мысли, что его неудовлетворённость мешала его мозгам работать…       Я был убеждён что Хёнджин озабочен ролью актива, но развернув его к себе спиной, и хорошенько нагнув, был мягко говоря потрясён его податливостью. Поправьте меня, если ошибаюсь, ведь это могло быть и одноразовым, ничем не значащим решением, быть под кем-то, кто также как и он любит жёсткий, подчиняющий сердце и плоть, секс. Будучи над этим плохим мальчишкой, сжимая его оголённые бёдра в руках, заведя его руки к стенке, и зажав его запястья рукой, имитируя верёвку, я чувствую себя чёртовым Мессией. Джинни выгнулся арфой, прерывисто дышал, ждал, нетерпеливо ёрзая, когда мои поцелуи закончатся и я займусь им.       — А ты не слишком-то торопишься. Так ведь, малыш-Ян? Может…ускоришься? — дразнясь, выпаливает Хёнджин, постанывая когда мочка его правого уха оказывается между моих влажных губ, а затем зубов.       — Когда мне нужно будет закончить всё побыстрее, подрочу, и дело с концом. Если хочешь, чтобы я поскорее вошёл в тебя, жди, — кончик моего языка коснулся его тыльной стороны шеи, а присосавшись к участку кожи, оставил ему в наказание красную отметину в виде засоса. Его ноги задрожали от удовольствия, быть может, они также затекли из-за позы.       Хёнджин нервно смеётся, послушно отвечая на мои ласки, произносит:       — Никогда бы не подумал, что у святош-гриффиндорцев есть такой как ты… — успевает договорить, прежде чем я вхожу в него, почти на всю длину, грубо, безжалостно отнимая шанс сделать глубокий вдох, вместо этого Хёнджин вздыхает с огромным усердием.       Толчок и его притязательный стон. Два моих грубых и скорых толчка, создают звяканье его кулона с длинной крупной цепочкой, болтающейся на шее. И этот нарастающий звук, его горячие стоны, воссоздали какую-то неповторимую симфонию, теперь, как я думаю, одну из любимых у моего Чонина. Двигаюсь с интенсивной скоростью, чувствуя неконтролируемый жар внутри, и в тоже время до неприличия приятную, необузданную волну возбуждения. Нарастающий темп пришёлся кстати, когда он смог подстроиться под мои поступательные движения. Толкаюсь в нём, войдя во всю длину члена, так как этот ненасытный мальчишка просит больше. Запрокидывая голову с помощью моей руки, которая сжимала ему горло, находит мои губы, проникая языком в рот, и исследует его, как если бы змеёныш грабил сокровищницу.       И как бы должен прийти к самой прекрасной кульминации, доведя Хёнджини до истомы, а по итогу своим распалённым видом, он доводит нас обоих и я кончаю после двух резких толчков.       — Я знал, Лапка-убийца… — пытаясь отдышаться, произносит он хрипло, вытирая испарину пота на своём лбе, и усаживаясь на крышку унитаза, пока я на негнущихся ногах подпирал дверцу кабины и пытался сделать хотя бы слабый вид, что помню каждое придуманное им прозвище Ян Чонину. — Знал ещё с первого дня знакомства, что ты не такой как все.       — Просто я знаю, что нужно людям. — застёгивая ремень на своих брюках, сказал я и вышел из кабины. Хёнджин, вероятно, почувствовав пробежавший между нами холодок, последовал моему примеру и вышел из кабины, попутно натягивая на себя школьную форму.       — Такое «начало» мне нравится. — довольно улыбаясь на все тридцать два зуба, блондин обнимает меня со спины, окольцовывая талию руками, пока я стою над раковиной и зеркалом, чтобы ополоснуть лицо от выступившего пота. — Блин, Чонни, а ведь серьёзно, почему мы раньше не столкнулись вот так. Я жалею, что тратил своё время, не попытавшись узнать тебя. Вот что. Я с друзьями собираюсь пойти в «Дырявый котёл» сегодня вечером. Может, ты хочешь пойти туда со мной?       — Бар?       — Да, для тебя это хорошая возможность познакомиться со всеми, выпить, расслабиться после учёбы. Я там буду, — он довольно уткнулся кончиком носа в мою щёку и прижался сильнее. — Обещаю, что не дам тебе скучать.       — Ты, кажется, забываешь о давней вражде двух факультетов. Что-что, а в компании слизеринцев я точно не стану «своим», — хмыкнул я.       — Издеваешься? — удивился парень. — Кто угодно, но ты, будь уверен, даже больше похож на нас, чем кто-либо другой. Честно говоря, не знаю чем думала шляпа, распределяя тебя на тот факультет. В общем, прошу, пойдём со мной. Клянусь, я буду кем захочешь, ни за что не дам тебя в обиду…       На моём лице застыла улыбка, слаще которой может быть только моя великолепная актёрская игра. Я говорю мысленно со своим братом, он всегда молчит, но это молчание — злит, разжигает во мне настоящий пожар, и, «если ты — Чонин, слышишь меня, он распространиться и сожжёт всё что делает тебя таким слабым дотла». И меня не остановит твоя нерешительность.