Мой Шезаррин

Рекомендуемая музыка: Sound Adventures — Winter Scene

Солнце резало глаза, бликуя лучами на снегу, что лежал плотным ковром. Скрип под подошвами казался почти оглушительным, особенно на охоте. Зимой словно все засыпало, время останавливалось, и любая вылазка в лес становилась похожей на попытку незаметно прокрасться мимо спящего родителя в темную ночь. Слышен был каждый звук, каждый треск ветки, каждый шорох упавшего комка снега. Стук дятлов по деревьям и беззаботное чириканье где-то по верхам крон, пока не зайдешь поглубже в чащу. Запахи обострялись тоже. Ясно чуялась мокрая шерсть, в заснеженной тиши ощутимо несло настороженностью от оленей и лосей, что вмиг становились беспомощными с наступлением зимы. И витавший где-то вдалеке волчий дух. Его было не спутать ни с чем. Дичь пахла той особой сладостью, что была присуща лишь ей. Свежая кровь на снегу имела свой непередаваемый аромат, один лишь раз почуяв который, хотелось искать вновь и вновь. Нести в дом собственноручно загнанную добычу — удовольствие, что невозможно передать ничем, кроме как приглашением присоединиться. Шаг за шагом ты идешь, увязая почти по колено в глубоком рыхлом снегу, чувствуя, как начинают подмерзать кончики пальцев, и как холодит ступни, промокшие от набившегося в сапоги снега. На плечах приятная тяжесть забитой туши, а на губах — довольная улыбка. Глаза щурятся от попадающих то и дело ослепительных лучей солнца и отблесков снега. Где-то неподалеку раздается голос брата, спешащего помочь вылезти из сугробов. Пора идти домой. Дом большой и уютный. А если подняться повыше, до Верхних кузниц, можно заметить, что вместо крыши у него — перевернутое дно корабля. Отец говорил, что его сделали древние ремесленники Менро и Манви, и на нем Пять сотен Соратников пересекли ледяное Море Призраков во времена войны с эльфами. Но теперь корабль, называемый Йоррваскром, служит домом для тех, кто чтит воинов, сражавшихся на нем. В доме сухо, пахнет нагретым деревом, жареным мясом и совсем немного — сеном, которым набивают все подушки и перины. Дома слышны многоголосые крики, но все они полны радости или, наоборот, горячих споров. Дома слышен лязг оружия, но лишь затем, чтобы стать лучше и поднять боевой дух. По вечерам у темных окон ощущается дух крепкого мороза, яростно щиплющего нос и щеки, стоит только высунуться лишний раз наружу. Дома слышно ворчание служанки Тильмы, которая при этом нет-нет да погладит вихрастую голову пробегавшего мимо очередного неслуха или украдкой даст яблоко из буфета, по-доброму улыбаясь. В конце коридора виден приглушенный свет, слышен едва уловимый шелест страниц и глухое покашливание. Предвестник снова что-то читает, а это значит, что не стоит им, щенкам, со свойственным их возрасту гиканьем носиться по коридорам, отвлекая его от этого занятия. Кто-то из старших громогласно тоном велит подняться наверх и вручает тяжелую деревянную палку, всю шероховатую и в зазубринах. Говорят одеваться и выходить во двор. Время возвращаться к тренировкам. — Держись в седле ровно, не заваливайся вперед, — наставлял Отец чуть строгим голосом, ладонью вновь ощутимо хлопая по спине мальца и заставляя выпрямиться. — Не бросай поводья, но и не натягивай их сильно. Помни, что у лошади в зубах железо. Тебе было бы приятно, если бы твою голову каждый раз вздергивал то в одну сторону то в другую какой-то глупец позади? Достаточно слегка потянуть, указав ей путь. А затем он хлопнул кобылу по крупу, заставляя шагать. Дождался, пока его подопечный сделал первый круг верхом. Предвестник с улыбкой смотрел, как мальчишка изо всех сил старался не сутулиться, все равно то и дело поначалу наклоняясь поближе к гриве из боязни свалиться. А затем Отец вдруг громко и внезапно что-то выкрикнул, намеренно напугав лошадь. Та громко ржанула и припустила в короткий галоп. Этого оказалось достаточно для парнишки, чтобы его сбросило на распаханную копытами землю. Прямо в грязь и лошадиные лепешки. Старшие усмехались и выкрикивали ему что-то насмешливое, поймав поводья и остановив лошадь. Отец посмеивался с ними, но иначе, по-доброму, и от этого уже не хотелось злиться и в очередной раз думать о просторах Скайрима за пределами городских ворот. Хотелось продолжать учиться, чтобы стать достойным его. Мальчишка медленно поднялся на ноги, брезгливо пытаясь вытереть со стоптанных ботинок конский навоз, но в результате лишь размазал его по всей подошве. — Подними меч, не давай ему заваливаться. Ты что, хочешь, чтобы враг проткнул тебя в первом же бою? — наставляли его в тренировочном зале. Паренек сосредоточенно сопит, изо всех сил пытаясь поднять тяжелый клинок повыше, но получилось лишь задрать выше эфес. Умом он понимал, что нужно сместить вес и, наоборот, вздернув лезвие выше, опустить руку вниз, удерживая меч в вертикальном положении. Но в итоге это удается сделать лишь обеими руками. Оружие выбили из рук буквально в первом же столкновении, а следующим движением наставник сильным пинком в живот отправил его задыхаться в углу зала. В ту же секунду подорвался брат, с криком накидываясь на их учителя. С ним приходится повозиться немного дольше. Как часто говорил Отец, в руках его брата сила самого Исграмора, а потому наставник, насмешливо согласившись биться врукопашную, поначалу удивленно отступал. Но затем участь брата оказывается такой же, и второй паренек следом валится на пол, хватая ртом воздух. Иногда ему кажется, что старшие с ними излишне суровы. Словно специально они пытаются обтесать их как можно грубее, нанося удары не только по телу, но и по мальчишескому самолюбию. Раззадоривают, насмехаются, отправляют с поручениями то туда, то сюда. Но к удивлению некоторых, они с братом не ломаются под коллективным натиском. Скалят зубы, огрызаются, уворачиваясь от ответных тычков. Задиристо кричат что-то, а затем, мужественно сжав зубы и зажмурив искрящиеся глаза, терпят выволочки. И ждут. Ждут, когда встанут наравне с теми, кто сейчас их учит сражаться и выживать. Когда щенки превратятся в рослых рычащих волков. Глоток темно-красной слегка вязкой крови, на мгновение неприятно вставшей в горле, поначалу кажется лишь символическим. Вроде окропление алтаря заговоренной водой. Они стоят навытяжку, ожидая, пока все торжественные речи будут сказаны, а улыбающийся напротив Отец спросит очередного из старших: «Поднимешь ли ты свой щит за этого воина? Обнажишь ли ты свой меч? А поднимешь ли кубок в его честь?». Сначала он, затем его брат. Затем рыжеволосая девчонка Эйла, бывшая задирой хуже, чем они с братом вместе взятые и метко сбивавшая с них на тренировках слишком большие для подростков рогатые шлемы. Мороз щиплет все сильнее, но все ждут окончания церемонии. Затем быстрым шагом почти что забегают в дом под шумную многоголосую оживленную речь. Внутри пахнет душистыми травами, дымом и жареным мясом. Полыхает огонь в камине. Они рассаживаются за длинным столом. Все вроде, как обычно, но теперь, после посвящения, братья чувствуют себя немного иначе. Старшие наполняют кубки и поднимают в их честь. Теперь они полноправные Соратники, члены Круга. Мед дурманит голову, а еще крутит живот, хотя, казалось бы, не впервой им с братом приходилось пить крепкое. Голоса раздаются как будто откуда-то сбоку, стол плывет, а из рук все валится и бьется под сердитые крики Тильмы. Его шатает совершенно немилосердно, а где-то сверху раздается оглушительный смех старших Соратников, больше похожий сейчас на издевательское ржание в конюшне. Чья-то крепкая рука подхватывает его за загривок и тащит вниз, к спальням. Перед глазами мелькают ступени, резная дверь, каменные стены, расшитый, но стертый от времени ковер. Затем потолок общей комнаты. Над лицом расплывается сосредоточенная физиономия одного из старших. Здоровенный нос, вечно сдвинутые лохматые брови и четыре полосы боевого раскраса на обветренных щеках. Что-то бормочет о том, что обращение началось, и что-то еще, смутно похожее на слова поддержки. А дальше все, как в тумане. Дикий леденящий душу испуг, хриплый вой, рвущийся изнутри. Он бежит куда-то по тесным узким коридорам, больше похожим на кротовые норы, пытаясь в панике найти выход. Страх оказаться похороненным заживо накрывает с новой силой каждый раз, когда парень натыкается на очередную стену. На дне сознания он вдруг вспоминает, что где-то должен быть его брат. Но мысль так и остается там, на дне, не сумев выплыть наружу. А затем он видит перед собой человека и останавливается. Человек был странный. От него пахло чем-то знакомым и почти что родным. Он что-то бубнит успокаивающим голосом и протягивает к волку ладонь. Первый порыв — броситься на эту руку, не дать преступить собственные границы. Или хотя бы зарычать, напугать. Но что-то медленно успокаивает его в этом человеке, почти что убаюкивая. Он встряхивает головой и фыркает, пытаясь держать глаза открытыми. Что-то внутри подсказывает, что закрыть глаза будет равносильно смерти. Кто же в своем уме решится заснуть, когда в метре от тебя стоит чужой? Но ладонь неотвратимо приближается, и волк, наконец, сцепив зубы, осторожно тянет носом. А затем напряженно смещает взгляд с наглой ладони на лицо чужака. У человека длинные волосы и странные рисунки на одной стороне лица. Он смотрит ему прямо в глаза, точно бы призывая к агрессии, но в то же время уверенно продолжает держать над ним ладонь, точно бы говоря «Я здесь главный». Волк рычит, но отчего-то все равно не кидается. А затем вновь наступает темнота. Второй раз тьма сменяется уже лицом рыжей девчонки. Зеленые глаза напряженно и с легкой тревогой замерли над ним. Один из локонов легонько падает на лицо, слегка щекотя то место, которого коснулся. Парень распахнул глаза, ловя её растерявшийся от этого внезапного пробуждения взгляд, а затем, поддаваясь вдруг проснувшемуся внутреннему инстинкту, ухватил её за плечи и мгновенно перевернул, подминая под себя. Эйла орет, с силой ударив кулаком ему в голову. Что, впрочем, идет лишь на пользу. Дурман постепенно рассеивается, возвращая место привычному холодному разуму, и парень вдруг обнаружил, что лежал совершенно обнаженным. — Вилкас, ты совсем одурел? — рявкнула Эйла, возмущенно отпихнув замершего во внезапном смущении друга. — У тебя что, гон начался? Он поспешно отстранился, позволив ей выбраться из-под него, и быстро оглянулся, пытаясь найти что-то, чем можно было прикрыть наготу. Эйла быстрым движением швырнула ему длинное стеганое покрывало, брошенное на сено, на котором его, очевидно, и оставили после первого обращения. Проворчала, что ни за какие дары теперь не пойдет проведать его мордоворота-брата, который наверняка лежит где-нибудь в углу в похожем состоянии. Вилкас медленно оглянулся, пытаясь понять, где находился. Тренировочный зал. На вопрос, где все, Эйла фыркнула и заявила, что все Соратники, включая Предвестника, находятся наверху, и только двое новообращенных близнецов валялись запертыми внизу по разным помещениям, чтобы в обличьи зверя не успели наворотить дел. У местной стражи и так к Соратникам немало вопросов, которые, впрочем, многие откровенно боялись задавать и оттого держались подальше от Йоррваскра. Но все же, к чему лишний раз привлекать внимание? Вилкас рассеянно кивнул в ответ. Краем глаза проследил, как рыжая поднялась на ноги. В последний момент он вновь поддался инстинкту, но теперь уже осознанно, с холодной трезвой головой. Молодой Соратник поймал руку Эйлы и развернул на себя. И пока девушка не успела ничего сказать, быстрым движением притянул её и усадил к себе на колени, зарываясь пальцами в копну блестящих рассыпающихся в руках волос. Теперь она отчего-то была не против. Но возможно, у обоих действительно было время гона. После они молча вышли из зала, обменявшись на прощание взглядами. Она направилась наверх в пиршественный зал, он — искать брата в соседних помещениях. Фаркас наверняка в состоянии не лучше. Оставалось надеяться, что, очнувшись, он не отправился бродить нагишом по коридорам жилых помещений, не понимая, что происходит, или, чего доброго, не обвалился на кухню к старой Тильме. Обращения даются тяжело и больно. Но некоторые из них невозможно контролировать. Едва луна наполняется светом до краев, как она, точно факел во тьме, с непреодолимой силой манит выйти из Йоррваскра и отправиться в лес. Люди начинают раздражать сильнее обычного, неконтролируемый гнев выплескивается, стоит найти лишь малейшую провокацию. Кости невыносимо ломит, а нутро скручивает. Все привычные запахи начинают резко казаться отвратительными, почти до тошноты. Хочется лишь одного — уйти в тишину лесов и, оторвавшись подальше от охотничьих троп, вновь почуять сладкий запах дичи и крови. А с возрастом эта тяга усиливается. С годами Вилкас начал ощущать, что поверженный враг в бою кажется такой же загнанной дичью. Первое время он останавливал себя, смутно подозревая, что уподобляется зверю все сильнее. Ловит взглядом Фаркаса. Сила его брата словно увеличивалась стократно, позволяя в полнолунные периоды превращаться в настоящего берсерка в бою. Местные их сторонились, хоть и в лицо громогласно называли Соратников лучшими воинами Скайрима. Стражники издалека кучками пытались иногда поддеть, говоря, что видят, как у них из ушей шерсть торчит. Караульные единственные могут лишь смутно догадываться о происходящем, по ночам иногда слыша рычание за стенами Йоррваскра. Поначалу Вилкаса это забавляло, пьянило ощущением силы и власти над противником. Соратники превосходили в умении сражаться любого жителя округи. Постепенно в Йоррваскр начали стекаться новички, такие же салаги, какими они были с Фаркасом когда-то. Внимание девушек на народных гуляниях все было приковано к Соратникам, что небывало злило других парней — но что те могли сделать, помимо того, чтобы тоже присоединиться к рядам почитателей Исграмора? Годы шли, но почему-то Вилкас все чаще ловил на себе внимательный и обеспокоенный взгляд Предвестника, которого в глубине души он все еще называл про себя отцом, которого же в реальности никогда не знал. Но парень не решался напрямую узнать, в чем были причины подобных взглядов, звериным нутром чувствуя, что ни к чему хорошему это не приведет. — Эй, Вилкас, откуда идешь такой потрепанный? — мимо него проносится стайка девушек. Поравнявшись с ним, они на мгновение прекращают щебетать, а затем рассыпаются смехом одна за другой, словно подначивая ту, которая задала вопрос. Соратник неловко улыбается и делает попытку потемневшим от крови рукавом вытереть подбородок, но в результате лишь оставляет на нем багряную грязную полосу. Усталые руки слегка подрагивают от напряжения, тело чешется от грязи и пота и ноет в доспехе. Хочется побыстрее снять все с себя и отправиться в баню. — Славная битва была, — откашлявшись, громко произносит Вилкас, привлекая к себе еще больше внимания и пытаясь обернуть все в шутку. Что ж, у него это почти получается. Девушки снова смеются, но в их глазах зажигаются огоньки интереса и уважения. Главное, чтобы потом кто-нибудь из старших не проговорился, что его отправляли разобраться с несколькими охамевшими бездельниками, вымогающих деньги у людей на дороге между Ривервудом и Вайтраном. Кто-нибудь, например, Скьор. А одна из девиц хороша. Нужно будет наведаться к ней, когда приведет себя в порядок. И Вилкас, проводив стайку вновь защебетавших девушек взглядом, вновь устремляется в Йоррваскр. С Эйлой они более никогда не разговаривали о том, что случилось после его первого обращения. И что было после. Прошло уже несколько лет, за это время они оставались вдвоем от силы пару раз, а затем все резко сошло на нет. Вилкас отчетливо видел явно недвусмысленный интерес рыжей к Скьору, который, как он лично считал, мог бы ей в отцы годиться, но ничего не говорил против. Их отношения плавно перекочевали в чуть более близкие, чем дружеские. Впрочем, учитывая дар Хирсина, который они разделяли всем Кругом, отношения Эйлы и Вилкаса были больше братскими, нежели какими-то иными, и преступленная однажды черта не разрушила между ними сложившиеся почти-семейные узы. Охотница легко могла пить с ним и его братом наравне, обсуждать девушек, вьющихся вокруг близнецов, но более не выказывала никакого интереса ни к одному из них. Что, впрочем, устраивало и её и Вилкаса. Когда он вернулся после помывки, в комнате его ожидал Кодлак Белая Грива. Молодой соратник смущенно остановился у порога, а затем сделал неудачную попытку спешно прибрать беспорядок. Предвестник успокаивающе повел ладонью и указал на стул. — Не нужно суеты, Вилкас, — размеренно произнес он, окидывая воина неизменно теплым отеческим взглядом. — Присядь. Вилкас послушно опустился на стул, пытаясь прикинуть, о чем пойдет речь. Предвестник терпеливо подождал, пока парень отбросит все лишние мысли и приготовиться его слушать. И лишь затем начал: — Я хотел бы кое-чем поделиться с тобой, мальчик мой. — начал он, взглядом окидывая дверь, дабы убедиться, что их не слышат. — Ты же знаешь, что высшая награда для каждого из нордов — умереть в бою, дабы оказаться принятым в ряды Совнгарда и там вновь обрести своих ушедших близких? Вилкас сосредоточенно кивнул. Нет нужды объяснять то, что каждый из них впитывает еще с пеленок. Кодлак тоже кивнул в ответ и продолжил: — Также ты знаешь, что сила, равная той, что была лишь у Исграмора, куплена нами непростой ценой. Посвящение, которое проходил каждый из вас при вступлении в старший Круг, дается нам от даэдрического бога Охоты, Хирсина. Вилкас вновь кивнул, смутно пытаясь понять, куда клонит Предвестник, зачем-то поднимая в разговоре темы, что догмами отпечатывались у каждого из обитателей Йоррваскра с детства. — Но сила эта не только дар, — продолжил Белая Грива, убедившись, что парень все еще слушает его, — но она же и высшее проклятие для каждого из нас. После нашей смерти Хирсин заберет наши души в Охотничьи угодья, а вовсе не отпустит в Совнгард к нашим близким,— чуть помолчав, Кодлак вновь продолжил. — Ты ведь норд, как и многие из нас, Вилкас. Неужели ты никогда не думал о том, что будет… после? Молодой воин нахмурился: — Думал, конечно. Но не ты ли говорил мне, Кодлак, что в угодьях Хирсина мы встретим других Соратников? — Верно, — вновь кивнул Белая Грива. — Потому что мы несем это бремя проклятия, начиная с предвестника Террфига, кто впервые обратил нас на путь зверя. — Я никогда не знал свою семью, — осмелившись слегка перебить, продолжил Вилкас. — У меня нет близких, кроме вас и моего брата. Мне некого будет встречать или ждать в Совнгарде, а потому не все ли мне равно, кто заберет мою душу после смерти, Шор или Хирсин? Кодлак молча нахмурился в ответ. Подождав, пока воин закончит говорить, он молчал еще почти с минуту, тем самым заставив Вилкаса напрячься. Но прежде, чем парень успел еще сказать что-либо, Белая Грива вновь заговорил: — Этой ночью мне был тревожный сон, Вилкас. Во тьме я видел череду Предвестников, и во главе них стоял Исграмор. Каждый восходил в Совнгард, пока не пришла очередь Террфига, — Кодлак на мгновение умолк. — Он пытается войти в Совнгард, но прежде чем доходит до проводника Тсуна, на него кидается огромный волк и утаскивает в Охотничьи угодья, где Хирсин, смеясь, приветственно протягивает ему руки. Кодлак пригладил бороду и печально продолжил. — На лице Террфига видна досада, но также и готовность присоединиться к Хирсину после того, как всю жизнь он провёл зверем у него на службе, — Кодлак сжал кулак. — А затем я вижу, как каждый новый Предвестник отказывается от Совнгарда и вступает в Охотничьи угодья по собственной воле. Когда очередь доходит до меня, я вижу, что из-за тумана на горизонте зовёт меня великий Тсун. Похоже, у меня есть выбор. —  он умолк и глянул на Вилкаса, ожидая реакции. Молодой норд молчал в замешательстве. Внутри разлилась пугающая тяжесть. Из уст Предвестника в последнее время порой проскакивали пафосные речи о Совнграде, но молодежь больше отмахивалась. Каждый из них прекрасно понимал, какая участь ожидала их после смерти, а потому наставления о нордской чести казались скорее пустословием, нежели чем-то реальным. Но подобные сны также не следовало игнорировать. Несомненно, Кодлаку было, за кем отправляться в Совнгард. А ему, Вилкасу? А его брату? — Я хочу начать поиски того, как мы могли бы избавиться от звериного проклятья. Но прежде нужно посоветоваться с Кругом, — закончил Белая Грива и поднялся на ноги. — Вечером мы созовем совет. Ну, а пока ты можешь подумать обо всем, что я сказал тебе, — он на мгновение замешкался у выхода. — И смотри, чтобы никто из младших Соратников не узнал об этом. Я неслучайно запретил с недавних пор посвящение. Когда-то этот замкнутый круг должен разорваться. Никто из ноаобранцев не должен узнать о том, кто мы есть на самом деле, Вилкас, и тем более, обратиться. И он, слегка прикрыв дверь и оставив воспитанника одного, неторопливо зашагал по коридору к пиршественному залу. Вилкас же остался сидеть посреди комнаты. Впервые за много лет пребывания в Йоррваскре он ощутил, как вновь накрывает чувство одиночества и недоверия ко всему. В последний раз он испытывал подобное, когда присматривающий за ним и Фаркасом в их детстве некий мужчина отвез мальчишек в Вайтран и оставил на попечение Кодлаку. Сколько ни силился молодой Соратник, он так и не мог припомнить даже лица этого мужчины — лишь, что его звали Йорген. Однако, хорошо помнил чувство собственной ненужности и обмана, когда они с братом оказались в сырой дождливой темноте у чужого порога. Фаркас ни разу не высказал брату свои чувства или опасения, изо всех сил изображая, что ему все равно, куда занесла их судьба. Вилкас следовал этой же тактике, хотя в глубине души был уверен, что брат испытывал то же, что и он. И сейчас этим мужчиной, оставившим их на попечение незнакомцев, готов был стать Белая Грива, который, судя по всему, был весьма решительно настроен вернуть право собственной души на Совнгард. В ночь этого же дня из комнаты Кодлака, как всегда, виднелся слегка приглушенный свет. Старик задумчиво смотрел на тающий свечной огарок, молча застыв над дневником, который вел уже много лет. Этой ночью в нем появилась новая запись. «В том сне когда я видел Тсуна, около меня появился некто, кого я не видел прежде. Молодой норд со светлыми волосами, в простой броне. Определенно, в нем чувствуется сила духа. Я смотрю в его глаза, и затем мы, обернувшись, видим того самого волка, что утащил Террфига. И вместе достаем оружие. Сегодня я поговорил с Кругом, но умолчал о незнакомой фигуре из сна, не то Скьор стал бы волноваться, что я перестану с ним советоваться. Возникший разброд мнений меня не удивил. Скьор и Эйла верны путям зверя и даже предполагают, что в загробной жизни выберут именно Охотничьи угодья, если и впрямь будет выбор. Более других, похоже, взволновался Вилкас. В битве этот малый свиреп, как саблезуб, но огонь его сердца порой горит слишком ярко. Он почувствовал себя обманутым, и я не осуждаю его. Фаркас не знал, что и думать, но я уверен, что в итоге он поддержит меня и своего брата. Он всегда так делает. Я не знаю, что делать со Скьором и Эйлой. Я знаю об их уважении к Соратникам и ко мне в частности, однако они чаще слушаются зова крови, чем остальные из нас. Насколько мне известно, гленморильский ковен в Скайриме ещё продолжает существовать. Не уверен, что это закончится хорошо, но возможно стоит попытаться как-то с ними связаться. Быть может, в обмен на что-то они согласятся снять с нас проклятие. На рассвете мы с Вилкасом выдвинемся в путь».