Двадцать двадцать один

В одном из маленьких людских поселений, каких много на земле, существовало поверье, что где-то в лесной чаще обитает злой дух, способный одним дыханием заморозить целую планету; что спит этот дух целых двадцать пять лет; и что просыпается только ради того, чтобы простые народы холодом морить. И также жители этого поселения свято верили в то, что смогут откупиться от чудища человеческой жертвой: юношей или девушкой, чья красота сравнится только с весенней оттепелью. И вот в один из таких годов отправили к духу молодую девушку, полусиротку, которую отец за ломаный грош спокойно отдал… Когда Антону было чуть больше десяти, он с открытым ртом слушал эту сказку из уст бабушки, сидя под одним с ней прохудившимся пледом и уминая простенькое бисквитное печенье, только что вышедшее из духовки. Кажется, начало истории он знал наизусть вплоть до каждого слова, а вот конец словно затерялся где-то в памяти. Уже и плед тот в топку бросили, и бабушка померла, а незаконченная сказка все вертелась в голове навязчивой мухой. Что было-то в итоге с девчонкой? — Убирайся, убл-людок! Шастун вылетает на крыльцо прежде, чем брошенная в него крышка от кастрюли достигает цели. На ногах наспех натянутые ботинки, на плечах расстегнутая куртка, а в голове свистящий ветер. Папаша выходит следом, трясет кулаком и кричит что-то еще, но парню уже плевать. Выставив по среднему пальцу на обеих руках, он ухмыляется непозволительно широко для его разбитых губ и плетется прочь, лишь бы никогда больше не видеть этого проклятого дома. Невыносимо холодно становится почти сразу. Шастун не знает и знать не хочет, сколько минусов показывает сейчас уличный градусник, поэтому лишь сильнее кутается в куртку и старается делать как можно больше шагов. Хотя, собственно, шагать ему некуда. Ладонь, до этого судорожно листавшая книгу контактов, замирает и, подрагивая от холода, скрывается в кармане. Позовы уехали отмечать новый год в Тайланд, Эдс укатил на хату к своей пассии, а у Жени дома даже пиздецовее, чем у самого Антона. — Ну, кажется, все, — шепчет сам себе парень, замедляясь, — идти некуда, братан. От этой мысли мурашки похлеще, чем от мороза, но одновременно с этим она такая простая и правдивая, что невольно хочется просто сдохнуть. Вот прям здесь. Решительно плюхнувшись на ближайшую лавку (продрогшая задница передает большое спасибо), Антон выудил из кармана зажигалку и мятую сигарету, которая хрен знает сколько времени ждала своего дня. Огонь нихрена не согревает, и внезапно Шастун понимает, что развязка сказки до тупости проста: девушку оставляют раздетой в лесу и она умирает от холода. Прямо как он сейчас, только без ломаных грошей и злых духов. — Выглядишь паршиво, — мягкий голос, разорвавший тишину вечера, заставляет парня вздрогнуть и, зажав сигарету в зубах, поднять глаза вверх, — ты чего тут? Закаляешься? Удивительно, но на привычную от этого человека колкость впервые не нашлось едкого ответа. Шастун лишь потупил взгляд, бросил в снег бесполезную в такой ситуации сигарету и тихо выдохнул: — Ага. — Кошмар, да у тебя все губы синие… И разбитые! — теплые пальцы касаются подбородка, вздергивая его вверх, под фонарный свет, а синие глаза обеспокоенно скользят по чужому лицу, — понятия не имею, что случилось, но, если ты не хочешь лишиться конечностей, настоятельно рекомендую пойти со мной. «Настоятельно рекомендую…» — мысленно передразнивает парня Шастун, но послушно прется вслед за ним, как дворовый пес за случайным прохожим. А Арсений он вообще всегда такой. Ему и люди доверяют, и псы, и кошки, и прочая нечисть. Он же такой весь из себя добрый и искренний, как ангел в земном обличии. Да и семья у него соответствующая — оба родителя работники местной православной церкви. Антон украдкой разглядывает чужой профиль и думает о том, что, наверное, Попов и правда какой-то пришибленный. Ну вот как он объяснит предкам, почему в Новогоднюю ночь вместо майонеза и банки с горошком притащил побитого одноклассника? Хотя, может быть, у него дома все такие же святоши, без лишних вопросов помогающие всем нуждающимся. — Слу-ушай… — неуверенно тянет парень, постепенно замедляясь, словно готовясь в любой момент рвануть в противоположную от Арсения сторону. — Родителей дома нет, — Попов схватил Шастуна под локоть, словно тот и вправду может сбежать, — сегодня в церкви новогодняя литургия. — А ты чего не пошел? — голос у Антона хриплый, будто прокуренный. Голубые глаза смотрят с неодобрением. — У меня… — Арсений вытаскивает из кармана руку в смешной вязаной варежке и неопределенно машет ей в воздухе, — экзистенциальный кризис. Я временно, а может навсегда, не верю в бога. С онемевших губ Шастуна срывается смешок и, к его удивлению, он оказывается в подъезде дома Поповых. Тело, неожиданно оказавшись в тепле, крупно дрожит, и Попов, так и не выпускавший его руку из захвата, прижимается ближе к чужому боку. — И как твои к этому отнеслись? — А не видишь? — хитро усмехается парень, поворачивая ключ в замке, — я на домашнем аресте. Антон в очередной раз смеется, под напором Арсения проходя вглубь квартиры. Кожу на руках и лице начинает жечь, отчего он невольно трет ладони друг о друга. Попов молча стаскивает с него куртку, заставляет разуться, дойти до гостиной и сесть на диван. Все это парень проделывает молча, изредка бросая на Шастуна обеспокоенные взгляды. — Отец, конечно, такой интересный, — парень достает с верхней полки шкафа плед и накрывает им Антона, — запер меня в квартире, а ключи не отобрал, — он улыбнулся, сверкнув белыми клыками и покачал головой, — я сходил до магаза, купил попкорна, чипсов и кока-колы. Буду смотреть Шерлока, и, надеюсь, ты не против такого вечера? — Явно лучше, чем от холода дохнуть. Попов согласно кивает и, вытащив из рюкзака попкорн, садится рядом с Шастуном, тут же забираясь под плед. Горячее плечо под боком заставляет и парня вздрогнуть. Теплая рука вслепую нашаривает все еще ледяную ладонь Антона и сжимает ее. Становится чуточку спокойнее и очень смущающе. Они сидят в полной тишине, иногда нарушаемой хрустом попкорна, и Шастун, если честно, не особо понимает, как такое вообще могло случиться. В школе с Арсением они общались крайне мало. Если так подумать, то только на контрольных, когда каждый одноклассник, как брат. Ему казалось, что такие хорошие мальчики, как Попов, должны его презирать. А этот вот, сидит спокойно, будто бы невзначай греет его продрогшие конечности, улыбается одними глазами и молчит. — Я решил поступать на актерское, — внезапно произносит парень, спокойно глядя на то, как Шерлок летит с крыши, — в Питер, если получится. — Оу, — Антон растерянно хлопает ресницами, а в голове всплывают все выступления Арсения в школьном актовом зале. Он невольно поворачивается, с минуту разглядывает чужой профиль, а затем улыбается довольно, с искорками в глазах, — ну да, у тебя получится. — Думаешь? — Попов откручивает крышку от кока-колы и, отхлебнув немного, морщится, как от алкоголя, — гадость, — он передает бутылку в руки Шастуна, тот насмешливо фыркает. Они еще немного молчат, уже даже и не особо всматриваясь в происходящее на экране, и Антон, наконец, решается: — Я рассказал бате, что я гей. Арсений от неожиданности давится попкорном и, закашлявшись, стучит себя по груди, не переставая ошарашенно пялиться на парня. Тот даже хмыкает как-то умиленно и сочувствующе проводит рукой по чужой спине. — Ого… Не знал, что решишься. — И все? — А что еще? — Попов недоуменно глядит на Антона и неожиданно усмехается, — да ладно, от тебя за версту несет вот этим, — он складывает брови домиком, хлопает глазами, пародируя Шастуна, и чуть вытягивает губы, — я такой беззащитный котеночек, вот бы меня подобрал какой-нибудь сильный мужчина. Парень смеется, шутливо отбиваясь от легких ударов ладонями по спине Антона. У того, кажется, от смущения вспыхнули даже уши. — Шучу я, не психуй, — наконец сдается Арсений и хитро щурит голубые глаза, — просто… Ну, знаешь, рыбак рыбака и все такое. Шастун пораженно замирает, чуть ли не рот раскрыв от удивления. Весь школьный образ Попова, идеального мальчика с лучшими в классе оценками, симпатичной мордашкой и харизмой, как у Адриано Челентано, рушится на его глазах, и собирается в другой, совершенно противоречивый и непонятный. Этот, другой Арсений, не носит рубашек, он сидит в обычной зеленой толстовке; он не смотрит свысока, не язвит, а хитро улыбается и близко жмется, как щенок; этот Арсений совершенно голубой, как и Антон. Охренеть. — Пососемся? — неожиданно даже для себя выдает Шастун. Попов на это лишь смеется: — У тебя губа разбита. На этом странный диалог сворачивается, и парень даже отчасти этому рад. Он правда не знает, что бы случилось, если бы Арс согласился. Ну, они, наверное, реально бы поцеловались. Попов красивый, с ним было бы приятно, но оно вообще надо? На одной красоте чувства не строятся. — Твой отец остынет и примет тебя, не волнуйся. — Да, это всегда происходит. Ну, Арсений еще дохрена добрый. И прямо-таки до бесячки заботливый. В школе постоянно носится то с одним, то с другим, и всем ему надо помочь, лишь бы в беде не оставить. Ну что за человек такой? Возможно, он даже мог бы понравиться Шастуну. Возможно, Шастун даже мог бы в него влюбиться. — Так это же про Снегурочку сказка была! — парень чуть ли не подскакивает от внезапного осознания, и Попов рядом вздрагивает, недоуменно нахмурившись, — она ж не замерзла, ее мужик какой-то спас! — он решительно хватает Арсения за грудки и, притянув к себе, бегло касается губами чужой щеки. Ссадина на нижней губе отдается тупой болью, но он ее игнорирует. Лишь глядит в изумленные глаза напротив и улыбается немного сконфуженно. — Ты дурак? — закономерно спрашивает Попов, но почему-то шепотом. В полумраке ночи этого почти незаметно, но он краснеет. — Смотри, там салюты, — совершенно невпопад восклицает Шастун и указывает пальцем на окно. На черном небе ни одной разноцветной вспышки, что неудивительно: до нового года остается еще около получаса. Попов смеется от неловкости, а у Антона внутри все трепещет, как у мальчишки. Наверное, в двадцать двадцать первом году он сможет в кого-то влюбиться. И, наверное, этим кем-то совершенно точно будет Арсений.