Рассвет

Бесконечная серая земля предстала её взору. Чёрные птицы, искорёженные и сожженные колдовским огнём, уродливыми пятнами чернили её. Ни ветерок не шелохнулся, когда она сделала шаг вперёд, ни дрогнула почва, ни звука, ни отголоска, ни эха. Пустота. Пустота и серая хмарь в тяжёлом просевшем небе родной Авьеры. Тишина сжала её. Закружила в своих сетях, поймала. Перед глазами закрутились просевшие небеса, солнце будто бы обагрилось кровью и вспыхнуло, зажглось… Не выдержав ослепительно яркого света, бьющего прямо по глазам, она пошатнулась, упала на колени и больно ударилась о твёрдую серую землю, занесённую слоем пыли. От удара пыль поднялась и обугленная мёртвая почва обнажилась. Кто-то грубо схватил её за локоть сзади и потянул. Она не сопротивлялась. Ей хотелось знать, что произошло в страшном месте, в котором узнавались без труда черты столицы. Зара предстала её взору. Сгорбленная ещё больше, чем в прошлую встречу, состарившаяся с жёлтым лицом и слепыми глазами женщина смотрела на неё слишком яростно для живого лица. Такая ярость виделась раньше Эвелин лишь в глазах мертвецов. Почувствовав запах гнили, ведьма попыталась отстраниться от той, которая потеряла по вине советницы двух дочерей. Одна была сожжена заживо с другими дочерьми и сёстрами деревни для провокации народа, чтобы свергнуть Абигора, запустить страшный механизм народного бунта. Другую убила совсем недавно за пособничество Ордену Глубин, намеревавшихся сбросить с престола Габриэля. Зара держала крепко. Её глаза, выцветшие и немые смотрели прямо в неё, казалось, проникая в самую глубь. Тошнотворно-сладкий запах разложения ударил в нос, но Эвелин не смогла даже отвернуть головы, парализованная внезапным ужасом. Между тем рот Зары медленно, словно в беззвучном крике открылся, обнажая половину отсутствующих зубов и чёрный неестественно длинный, раздвоенный язык. И тут кто-то включил звук. Женщина кричала. Без слов. Просто кричала. Ужасное сплетение крикливых ворон, треска пожаров, воплей ночных ветров, вой матерей, колючий дождь по холодным крышам, лязг цепей – всё смешалось в этом крике, разрывая тишину обожжённой земли. Эвелин закрыла глаза и прикрыла свободной, не сжатой рукой голову, стараясь защититься от этого крика и всё сразу же стихло. Нерешительно ведьма отняла руку и раскрыла глаза. Рядом никого не было. Только безучастное Зеркало стояло напротив неё, и в его гладкой равнодушной поверхности льда стояла Зара. Эвелин отшатнулась. Зара из Зеркала сделала тоже самое. Ведьма хватал себя за лицо в безотчётном страхе, а лик несчастной матери из пустого мира отражений повторял неотступно. И в этой неотступности была издёвка. И в это мгновение уже из груди Эвелин вырвался крик. Страшный, отчаянный, одинокий крик… И Эвелин проснулась. Почему-то молча. Судорожно хватая ртом воздух, советница бросилась к зеркалу, услужливо оставленному на маленьком столике с неестественно яркими цветами. Зеркало в золотой оправе отразило её обычный лик. Может быть только под глазами залегла тень пережитого ночного кошмара, да лицо стало бледнее, слегка дрожали губы. С ненавистью, присущей ведьмовскому роду, она отшвырнула зеркало на пол и то, жалобно звякнув осколками, рассыпалось. Больше всего хотелось швырнуть какое-нибудь заклинание в стену или в окно и сжечь этот проклятый замок Терры дотла. Однако на шее советницы всё еще висел стальной обруч, отрезвляя и предупреждая о последствиях. Эва не питала иллюзий по поводу обещания, данного Абигором. Она не верила в то, что тот не тронет её и отпустит через четырнадцать, впрочем, наверное, уже тринадцать…дней. Надо сделать так, чтобы он даже подумать не смел о возможном её предательстве. Надо доказать Гордому врагу, что она, советница Авьеры, предана лишь некроманту, лишь ему служит и будет служить. Лучший способ для этого, рассудила ведьма – устроить небольшой бунт и не успокаиваться раз за разом. Теперь Эвелин внимательнее оглядела комнату. В глазах её снова запрыгали тёмные чёртики. Самое ужасное в плену, это если тебя оставляют один на один с мыслями, у тебя нет работы и ты словно на привязи, ты в заточении. Здесь же привязи почти не было. Во всяком случае, повод для веселья был. Эвелин решила, что как-то осторожничать и сторониться бессмысленно. Сходить с ума от мыслей, терзаться, доставлять удовольствие своими муками Абигору она не собиралась. Между тем комната слегка изменилась. Изменились цветы в хрустальной вазе: из фиолетовых стали ярко-розовыми. На этом же столике помимо брошенного на пол зеркала появились тарелки с блюдами, фруктами Терры и кувшин с вином. Всё было на посуде из золота, и Эвелин только усмехнулась. Первым делом она обратилась к платяному сундуку. Чутьё не подвело её. Внутри массивного хранилища нашлись ткани, готовые наряды, платья, шляпы, походные костюмы, мантии, какие-то бесконечные разноцветные кружева, камни, нити жемчуга, кольца, туфли, сапоги… Абигор явно позаботился о том, чтобы окружить свою пленницу или гостью всем, чего может затребовать только придворная дама. Не учёл маг только лишь того факта, что Эвелин не была обыкновенной придворной дамой и появлялась в зале Совета зачастую в дорожном, перемазанном в пыли и саже плаще. Внешний вид приходилось соблюдать на приёмах, торжествах и в визитах к послам. Остальное же время она проводила за работой. Но сейчас этот просчёт Абигора даже позабавил советницу. Грубо хватая ткань, разрывая её цепкими пальцами, она потрошила сундук. С наслаждением, в котором выливалась месть и страх, ведьм рвала изящные наряды и украшения. Сыпались на пол лоскуты бархата и шёлка, нежный ажур разошёлся в её руках, атлас и порча превращались в жалкие оборванные тряпки, газ и гипюр уничтожались самым жестоким образом с помощью одной пары яростных рук. То, что она не смогла разорвать, пустить по шву, было испачкано с помощью опрокинутого кувшина вина. Затем наступила пора отделок туалетов. Ленты, кружева, вышивка – всё было оторвано. Летели на пол перья диковинных птиц, мех, бумажные цветы… Разлетелись по полу и драгоценные украшения. Жемчуг, алмазы, изумруды, сапфиры, агат причудливой мозаикой легли на пол, застеленный коврами. Падение драгоценностей было неслышным, лёгким. Эвелин получала какое-то особенно болезненное удовольствие, уничтожая все те предметы, с помощью которых Абигор предлагал ей своё расположение. Покончив с платяным сундуком, ведьма перешла к другим предметам комнаты. Она хватала тарелку за тарелкой и бросала в стену. Тарелки отскакивали от стены, катились к её ногам и она пинала их. По стенам разлетелись куски раздавленных фруктов, сластей, каких-то изысканных яств. Кубок Эвелин метнула в окно. То ли сила её броска была огромной, то ли Луал направил её руку, но стекло разлетелось, впуская не только свет в терявшую с каждым мгновением привлекательность комнату, но и особенную чистоту, и свежесть воздуха. А ведьму уже несло к кровати. Балдахин разорван, подушки с софы и кровати тоже. Перья устилают весь пол. Чудовищное веселье наполняет её изнутри. Крушить! Уничтожать! Она уже не особо помнила, зачем начала весь этот погром – мыслей не было. Только острое желание разбить и уничтожить как можно больше. Выплеснуть накопившиеся в ней демонические силы и эмоции в ярость. Р-раз! И софа опрокинута и лежит теперь в комнате, похожая на трёхногое диковинное существо, пока четвертая её ножка старательно служит для того, чтобы разломать низенький столик. Два! И столик сломан, опрокинут. Три…и на полу прыгают весёлые щепки… Эвелин обвела безумным взглядом комнату. Теперь здесь не было чисто и красиво. Теперь здесь было ужасно разгромлено всё, до чего сумела дотянуться рука ведьмы. Почти всё. Оставалось кресло, в котором сидел Абигор, кровать более-менее целая (если не считать того, что забрызгана соусом для овощей, а сами овощи услужливо свисают с перекладин для балдахина) и ковры. На глаза ведьме попался пузырёк, по-видимому, извлечённый из сундука. Она подцепила его пальцами, открыла. Ей сегодня определённо везло. В пузырьке плеснули чернила. Через пару мгновений кресло, кровать и светлые ковры залили кляксы и пятна. Эвелин сама немного испачкалась, но чувствовала себя необыкновенно легко. Оглядев, как безумный художник и сумасшедший творец совершённое деяние, она легко запрыгнула на подоконник и выглянула наружу. Под окнами бродили ленивые караулы и редкие прохожие. Цвели клумбы, шумел свежий ветер. Если бы для Эвелин цель была – сбежать, она выпрыгнула бы из окна прямо сейчас. Её комната, как, оказалось, была невысоко, и ведьма могла даже слышать голоса переговаривающегося караула. Но на ней был обруч. Без магии добраться до Авьера, в надежде на то, что Габриэль снимет его…проблематично. Веселиться так, веселиться. Мстить так, мстить. Эвелин удобнее устроилась на подоконнике и, перебирая пряди своих волос громко, во всю мощь лёгких затянула песню, надеясь привлечь внимание, а в идеале – выставить Абигора в нелепом свете. К тому же, она изрядно устала громить комнату. Без магии было тяжело. Ведьма чувствовала её потоки внутри себя и пульсацию силы, но потянуться к ней, взять – не могла. Успокаивало её лишь то, что сила никуда не денется и всё, что она не потратит здесь за дни плена, если выживет, обрушит на Абигора или на Терру. «На земле разгорится пламя, Потечёт, воздух весны проклиная. Закружится в вихре зла и добра, Ночь перед пламенем легка…» При первом звуке её голоса – подоконная жизнь воскресла. Караульные подняли головы вверх как по команде. Эвелин они видеть не могли – слишком мешали ближайшие башни и колонны, но слышать – слышали. Лёгкий гул и смешки услышала ведьма. Это её не напугало, и она продолжила увереннее: «Пламя поднимется в небо. Ты на земле был, или не был? Но в земной круговерти Всё подвластно лишь смерти…» За дверь, в которой расположилась темница для Эвелин, раздались два голоса. Женский, высокий и тонкий и более грубый, мужской. -Она что творит?! – кричала женщина. -Не знаю, - признался мужчина. – Слышал шум. Но входить не велено. -Так отопри сейчас же, и увидим! – женщина была в ярости. Подзадоривая её, Эвелин повернула голову вглубь комнаты и пропела уже не для улицы: «Всё, что забыл и всё, что прощал, Там, где шёл на верха, там, где ты уступал…» -Я за Абигором! – женщина приняла решение. Раздались быстрые шаги по ступеням. Эвелин не стала дожидаться стихания шагов, чтобы пропеть уже для уличных зрителей новые строки: «Всё кружится в земной круговерти, Всё живёт по воле лишь смерти…» Ведьма так увлеклась своим маленьким представлением, что не услышала тихий смешок за собой и вздрогнула, когда разбитое окно сверкнуло, восстанавливаясь, и в ту же секунду захлопнулось перед её лицом. Эвелин судорожно вздохнула от испуга и чуть не упала с подоконника, утратив равновесие. Неизящно она слезла на пол, слегка запутавшись в полах своей мантии, и только тогда обернулась в комнату.