Рассвет

Уару называли блаженной, насмешничали над монастырями и церквями всевозможных верований, расползшихся по Тёмным Территориям, высмеивали её уклады и мировоззрение и…ездили! Ездили тайно, в покровах темноты, закутанные в плащи, под гнётом осознания своего лицемерия. И Уара принимала своих гостей, которые, устав от политики, интриг, соблазнов крупных городов, приезжали в эту странную местность, чтобы исцелить душу, замолить грехи, умаслить совесть. Уезжая же, гости почти рыдали и скорбели неприкрыто, отчаянно… едва же их кареты и повозки пересекали границу с Уарой, как скорбящие и рыдающие высмеивали аскетичность и отчуждённость этой страны. Суровый дух природы, могучие камни и деревья, холодные быстрые свежие реки и странный, и жёсткий и одновременно ласкающий ветер, мраморность белых монастырей отличали эту землю, выделяли её среди прочих, отстраняли. Здесь жили выходцы из всех стран Тёмных Территорий, говорили на десятках языках и сотнях диалектов и верили в разных богов, но Уара, словно бы зная заранее, к кому обратится следующий гость, строила всё новые и новые Пантеоны, в которых восседали рукотворные творцы и святые всех земель. Уара существовала на пожертвования других стран. Пропитание жителей обеспечивали сами натуральным хозяйством, а постройку всё новых и новых монастырей да церквей спонсировали другие земли. Нередко бывали случаи, когда к дверям того или иного монастыря или церкви подбрасывали детей. Чаще всего – незаконнорождённые отпрыски благородных земель именно здесь находили приют и делили его не только с теми, кто искал просветления, или прибывал замаливать грехи, но и прятался, будучи вовлечённым в скандал или интригу. Незаконные наследники, попавшие в опалу фавориты и фаворитки, уходящие от закона убийцы и воры, неверные жёны, женщины, которые не могли прокормить своих детей – Уара стала обителью теней дворов и замков. Наверное, никто не удивился, когда однажды тёмной ночью во двор въехала запряжённая шестёркой лошадей карета, полностью закрытая со стороны окон и с истёртым, неразборчивым грехом. Карета остановилась и из неё вынесли лёгкое тело. Процессия внесла закутанное плащом тело в монастырь и покинула его через четверть часа уже без ноши. Это не было редкостью. Ни приезд, ни образ прощания… Разница была в том, что обычно скрывали или юных девушек, или маленьких детей. Новая обитательница монастыря, вынужденная его пленница была ребёнком двенадцати лет. Это вносило некоторую настороженность в перешёптывания монашек. Девочка оказалась тихой. Её звали Марией и, как поняли сердечные обитатели каменных стен, она потеряла мать. Где отец – не знала. От еды отказывалась. Разговаривала мало, много плакала и молилась. Измученное страданием, диким для столь юного возраста, лицо её было бледным и болезненно острым. Казалось, каждая черта подведена тенью пережитого ужаса. Девочка часто металась в кошмарных снах, кричала, билась… Её стали пеленать и закутывать в простыни, боясь, что девочка повредит себе что-нибудь – столь сильны были удары. Но, оказалось, что сдержать хрупкое тело дело много более сложное, чем представлялось. Она вырывалась и рычала, кусалась и шипела… И однажды, вконец исхудав, изголодавшись и обессилев, в горячном бреду не сумела подняться с постели. Настоятель монастыря – седобородый священник Аксель получил от ночных визитёров, тюремщиков Марии чёткие указания – не дать умереть, не дать забрать, не дать сбежать. Узнав же о болезни пришелицы, Аксель перепугался не на шутку. Вспомнились взору его и гордые плащи с гербами, и украшения-ордена на груди визитёров и карета… Он понял, от чьего имени говорили с ним и боялся предположить, что будет, если Мария изведёт себя голодом. Все силы монахов и монахинь были брошены на эту девочку. В неё вливали мясные бульоны и читали молитвы, выносили на прогулку в сколоченных носилках и жуткие микстуры не переводились на ночном столике скромной кельи Марии. То ли организм Марии был сильнее пережитого ужаса, то ли усилия возымели эффект, но лицо её разгладилось, изменилось и стало походить на детские черты. Она открыла как-то глаза и попросила тихим голосом воды… Всё время пока Мария металась в бреду, ей читали, меняясь главы из Священных Книг. И, идя на поправку физически, она шла и душою, находя в текстах Священности отклик юной душе. Горе переживать с верой оказалось проще. Мало-помалу девочка увлеклась сама божественным присутствием и стала посещать службы при монастыре, радуя и тревожа одновременно сердце настоятеля: с одной стороны она искала путь, с другой – часто появлялась на людях. Старая инокиня рассказывала за одним из постных ужинов, что Мария ночами молится за дух матери и взывает к нему, просит защитить не себя, но отца! Лёгкость, с какой рассказала это инокиня своим слушателям, обстановка постного ужина и примерещившийся образ худой девочки с болью в глубоких глазах, стоящей на коленях на каменном полу в холодной, неосвещаемой келье, вызвал тошноту и помутнение в настоятеле. Тотчас он сделал внушение старой инокине, запрещая ей сплетничать и распускать язык, сам же Аксель тяжело вздохнул и взглянул на столик послушниц. Марию определили в послушницы формально, чтобы объяснить её присутствие при монастыре в случае чего. Послушниц было четыре, но девочка оказалась не только самой болезненной и изломанной, но и самой младшей. Однако её не обижали…вроде бы. Похоже, даже помогали освоиться со Священными текстами, но сейчас Аксель, взглянув на шатающийся низкий столик, за которым скрючились четыре девушки, среди которых была и Мария, отчётливо понял вдруг, что именно из-за этой маленькой девочки что-то будет очень плохое с монастырём и обитателями. Жаль, что седобородый настоятель Аксель никогда не узнает о том, что имел дар предвидения. А может быть, после всего, его встретили боги, в которых он верил всю жизнь, и за которых отдал её? Может быть они, встретив его ласковым словом и взглядом ввели Акселя в свои бесконечные чертоги и беседовали с ним, как с равным? Мы этого не узнаем… Пару раз в этот монастырь и в другие, окрестные, приезжали некоторые всадники и спрашивали о девочке… Никто не выдавал. О Марии знал Аксель, но молчал. Всадники были странные, двух типов. Первые приезжали справиться: как она там, жива ли? На месте ли? Вторые хотели знать, здесь ли она? И тем и другим Аксель отвечал, что ничего не знает ни о какой Марии. Служа же вечернюю службу, призванную возблагодарить Бога за прожитый день, он вглядывался в Марию, пытаясь угадать, зачем и кому понадобилась эта юная жизнь? Мария не улыбалась. Не шутила. Не смеялась. Но и не плакала уже – это факт. Она вся обратилась в мраморное изваяние, оживая лишь перед службой и приёмом пищи. Остальное же время она либо про себя шептала молитвы, либо читала Священные тексты, успокаивая свою душу. Окольными путями, подслушивая её молитвы и вслушиваясь в перешёптывания старух-монахинь, Аксель узнал немного. Мать Марии убили, саму её вырвали из замка, а сделала это всё – тётя Эвелин. Именно имя «Эвелин» звучало чаще всего в устах мечущейся в кошмарах и полусонном бреду девочки. Вот и вывод был сделан… Услышав это зловещее знамение, Аксель обрадовался, что уже сед и не сможет поседеть вторично. Имя Эвелин было знакомо настоятелю. Жестокий палач правителя Авьеры, интриганка, ведьма, убийца, отравительница, проклятая мирными окрестностями своей же страны… Аксель знал об Эвелин понаслышке, но полагал, что про честное существо и слухов дурных не пойдёт. Да и сам факт того, что она была ведьмой – отвращал настоятеля от всяких дел с нею. Он вдруг понял во второй раз, почувствовал, что конец близок… не отпустило бы такое чудовище, как Эвелин из когтей своих добычу! Даже если добыча – двенадцатилеятняя девочка. А потом задул однажды дурным вечером ветер. Страшный ветер. Смертельный. Опасностью кольнуло в самую грудь старика-настоятеля и он почти увидел, как бодрые чёрные кони и всадники…жуткие всадники мчатся за своей жертвой. За Марией… Как копыта их взрывают землю, как разливается река, которую перешли вброд всадники, как оскверняется святая земля Уары… И не увидел Аксель лишь того, что всадники идут не со стороны Авьера, а со стороны Терры, и что посланы они не Эвелин, а Гордым Врагом. Но острая решительность взрастала в Акселе давно. Он знал, к чему идёт весь этот путь. Наспех вызвал одну из старых, доверенных монахинь, велел ей сейчас же уходить с Марией в леса и водрузил на старые плечи соратницы холщовый мешок с хлебом, водою и иконой. Наскоро благословил бледную, ничего не понимающую Марию и свою соратницу и, дождавшись, когда они скроются за ближайшим поворотом, отправился к главным вратам монастыря, точно зная, что идёт на смерть. Но не столь силён был Аксель, чтобы увидеть, что смерть его ещё далека… И что смерть старого порядка уже ломится в деревянные ворота. Слишком уж верил этот седобородый старец в благородство духа пришедших вместе с ветром смерти всадников.