Старые русские драбблы

* * * Зимней ночью 1942 года «ястребок» Ивана был подбит «мессерами» аккурат над лесом неподалеку от деревни Дергачи. Ивану повезло – он успел выпрыгнуть с парашютом из горящего самолёта, хотя острые осколки разбитого фюзеляжа пропороли ему бок и бедро, а колено он подвихнул, прыгая с сосны, за верхушку которой зацепился его парашют. Но, в общем-то, можно было считать, что ему действительно повезло. Вторым везением стало то, что фрицы не углядели его приземления на оккупированной ими территории. Однако стоял февраль, волчий месяц февраль, и волки окружили Ивана стаей, наглые волки военной поры, попробовавшие человечины. В волков ему пришлось разрядить почти всю пистолетную обойму, и поредевшая стая разбежалась, чтобы потом вернуться и сожрать убитых сородичей. Иван глотнул спирта из припрятанной за пазухой фляжки, растёр рукавицей нос и уши и заковылял к Дергачам. Но когда на рассвете он, волоча ногу и пятная кровью снег, вышел на опушку леса, он увидел, что деревня занята фрицами. Над зданием бывшего сельсовета тряпкой болтался флаг со свастикой, рядом с крыльцом стояла пара здоровенных грузовиков, мелькали болотно-зелёные шинели да слышалась лающая речь. Вот тут-то Иван закручинился по-настоящему. Ну не мог он подвести под монастырь – то бишь под немецкую виселицу – баб и стариков, которые копошились возле своих сараюх. Оставаться в лесу он тоже не мог – волки и мороз доконали бы его к ночи. Ивана такая тупая смерть не устраивала. Выбор у него был невелик – в пистолете оставался один патрон, не потраченный на волков. Но ведь он мог прихватить с собой на тот свет хотя бы одного фрица! Вон того, белобрысого верзилу с холодными глазами, который вроде как всем тут распоряжался. Как только Иван его пристрелит, остальные фрицы, само собой, враз изрешетят его из своих «шмайссеров», и делу конец. Иван не любил долгих рассусоливаний и привык встречать жопу грудью, пока ещё в силах был держаться на подкашивающихся от потери крови ногах. Он одним глотком осушил полупустую фляжку со спиртом и отбросил её в сугроб. Вслед за фляжкой полетел шлем – стало жарко, да и мешал он, никчемушный. – Однажды… в студёную зимнюю пору… – припомнил Иван, шагнув вперёд, и тут же провалился почти по пояс в прикрытый снегом неглубокий овражек. – Т-твою мать! Я из лесу… вышел! Был сильный мороз! Он с хрипом хватал воздух широко раскрытым ртом, падал, поднимался, но всё-таки пробился сквозь сугробы к окраине села, на укатанную шинами немецких грузовиков дорогу. Солнце проглядывало сквозь морозную дымку маленьким ярко-розовым диском, изо рта у Ивана валил пар, и шагалось по дороге куда легче. – Расцветали яблони и груши! – во всё горло заорал приободрившийся Иван, стараясь не приволакивать ногу. – Поплыли туманы нал рекой! Выходи-ила на берег Катюша… на высокий… берег, на крутой! Фрицы сперва остолбенело застыли, как замороженные, а потом зашевелились, загавкали по-своему. «Флюгцер-фюр» или как-то так. Лётчик то есть. * * * Внезапно вывалившийся из заснеженного леса человек был одет в изорванный и кое-где обгоревший лётный комбинезон. Он сильно хромал, оставляя за собой кровавый след. Синие глаза сияли на чумазом лице, сиял белозубый оскал весёлой улыбки. Да, он улыбался – в этом у Людвига не было никаких сомнений! – Господин лейтенант… – сорванным шёпотом выдавил фельдфебель. – Это русский лётчик! Людвиг уже и сам это понял. Должно быть, его самолёт сбили ночью, и он наконец выполз к селу. Лётчик! Разве можно было так его называть! Дикое порождение русских лесов, свирепого мороза и этого солнца, свет которого напоминал пятна крови на белом снегу. Русские бабы за спиной Людвига в голос запричитали, завыли, словно подпевая той дикой песне, что горланил этот сумасшедший в обгорелых лохмотьях, и Людвиг непроизвольно обернулся. Это было его ошибкой. Призрак в лохмотьях выдернул из-за пазухи правую руку с зажатым в ней пистолетом и вскинул его, целясь прямо в Людвига – всё с тем же весёлым яростным оскалом на покрытом копотью лице. Выстрел треснул сухим ударом грома, но, отброшенный пулей в сугроб, Людвиг почти сразу понял, что русскому не удалось его убить. Правая рука Людвига повисла плетью, на плече расцвела кровавая дыра, но он был жив! Сквозь слепящую боль и нарастающий звон в ушах он прокричал солдатам: – Не стрелять! Не стрелять! Взять живым! Он приподнялся на локте и конвульсивно зажал дыру в шинели ладонью. Его кровь горячо капала на снег – алая на белом. * * * «Нихт шиссен! – услышал Иван, глядя в ледяные глаза подстреленного им немца. – Не стрелять!» Значит, всё-таки плен. – Сука! – прохрипел он, роняя пистолет и медленно опускаясь в снег. – Ну и хуй с тобой. Всё равно сбегу. «Всё равно сбежит», – обречённо подумал Людвиг.