Старые русские драбблы

На бейджике, прикреплённом к его форменной синей рубашке, написано: «Максим, старший кассир». Рубашка всегда отутюжена, выглядит свежей, и брюки стильные, в тон. Русые волосы уложены в модную причёску, и кольца — два серебряных кольца — украшают изящные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями. Не маникюр, нет, в этом Аня разбирается. Очевидно, старший кассир просто решил не дразнить гусей — супермаркет находится на окраине, и маникюр у парня сразу привлёк бы внимание местной шпаны. На шее у него цепочка с кулоном. Парным — в этом Аня тоже разбирается. И улыбка — светлая, искренняя. Наверное, именно эта улыбка и не даёт здешним гопникам открыто придраться к нему: Аня замечает, как они таращатся на кассира, но ни словом не задевают. Никаких: «Слышь, ты», «Чего так вырядился» или «Пойдём, выйдем». Аня выросла в этом районе, многие её одноклассники тоже когда-то «блатовали», но сейчас остепенились: кто-то сделал карьеру, почти все переженились. Однако подросло молодое гоп-поколение и словно под копирку переняло ухватки старших. . Аню ужасно интересует этот парень за кассой. Ему лет двадцать пять, не больше, и он совсем не похож своими манерами на жителей этого района. Он словно какой-то… переодетый принц инкогнито, думает Аня с улыбкой. Принц, вынужденный сидеть за кассой в магазине, но при этом доброжелательный к своему не очень-то отёсанному народу. «Благодарю тебя, мой добрый народ», вспоминает она Марка Твена. Ещё ей вспоминается пушкинский «Цветок»: «Где цвёл? когда? какой весною? И долго ль цвёл? и сорван кем? Чужой, знакомой ли рукою?» То есть — откуда взялся новый кассир? Почему так выглядит? Почему пошёл в такую традиционно женскую профессию? В общем, «и вот уже мечтою странной душа наполнилась моя…» — подсмеивается над собою Аня. Словно она влюбилась наконец-то. В этого неизвестного, незнакомого ей парня, явного гея — конечно, на нём это не написано, но она уверена, что не ошибается. Она подолгу гуляет со своей собакой Челси в маленьком затоптанном скверике неподалеку от супермаркета. Максим всегда уходит с работы не один, а с двумя другими девушками-кассиршами, вместе с которыми направляется через сквер к автобусной остановке. Те будто бы его провожают. Смотрят на него с неподдельным обожанием, а Аня на это — прямо-таки с ревностью. Как глупо. Иногда Максим уезжает один, на такси. Может быть, в эти дни кто-то ждёт его дома, и он просто торопится побыстрее там оказаться. Но вот как-то вечером он уходит из магазина позже всех, сам сдаёт его под охрану, опустив рольставни и отзвонившись по телефону. А потом быстро идёт по направлению к скверу. К сожалению, в этот вечер здесь болтается молодая гоп-поросль, щёлкает свои «семки» — Аня живо представляет себе месторождение этих «семок», переходящее от поколения к поколению. Гопники вмиг настораживаются при виде приближающегося Максима и подрываются со скамеек, на которых сидят, взобравшись с ногами. Аня сжимает поводок Челси. — Добрый вечер, — приветливо говорит Максим обступившим его гопникам вместо традиционного и привычного «Чё надо?». Этот самый «добрый вечер» тут чудовищно неуместен. На Максиме уже не форменная синяя рубашка, а светлая джинсовая, в руке — планшет, которого он вот-вот лишится — после традиционного диалога: «Эт у тебя чё? Дай позырить». Аня не позволяет развязаться этому деконструктивному диалогу. Вместе с Челси она торопливо подбегает к столпившейся на аллее группе с Максимом в центре и окликает его так весело и легко, как только может: — Ой, привет! Ты задержался сегодня! А я тут жду, жду… Она изо всех сил надеется на то, что Максим сообразит, в чём дело, и подыграет ей. И на то, что гопники не вспомнят, как она гуляет в сквере каждый вечер, а к Максиму подходит впервые. Впрочем, сами они гуляют здесь не так уж часто. Все эти мысли вихрем проносятся у Ани в голове, когда она смотрит в удивлённые серые глаза Максима при неярком свете единственного в сквере фонаря. — Привет, - медленно говорит Максим. — Прости, я сегодня и правда задержался. Пришлось кое-что переоформлять. И делает две правильные вещи: непринуждённо целует Аню в щёку тёплыми губами, а потом присаживается на корточки, чтобы почесать Челси за ушами. Челси умна и позволяет ему это. — Что за порода? Хаски? — неуверенно спрашивает один из гопников, как видно, самый продвинутый. — Ну что вы, — уверенно отвечает Максим и снова попадает в точку. — Это же маламут, посмотрите, какая маска. Челси — собака очень крупная, в густой красивой шубе, и в тени чёрной маски сверкают любопытством её карие глаза. Гопники почтительно расступаются, когда Максим и Аня идут к остановке, предводительствуемые важно выступающей впереди них Челси. — Пока, — весело говорит им Максим. Ане с Челси приходится сесть в автобус вместе с Максимом, чтобы отыграть мизансцену до конца. — Прошу прощения, — виновато говорит он. — Я вас помню, вы наша постоянная покупательница. Ещё бы он не помнил: в последнее время Аня буквально всё покупает в этом супермаркете, как будто в городе нет других магазинов. — Почему вы вмешались? — спокойно продолжает Максим. Они уже вышли из автобуса и стоят у остановки. — Я не хочу, чтобы у вас были проблемы, — неловко объясняет Аня. Он не спрашивает: «А почему вы решили, что они будут?» или «А какое вам дело до моих проблем?». Он благодарно кивает. — Вы ведь приезжий? — не выдерживает Аня. Должна же она хоть что-то о нём выяснить! Максим опять кивает и называет соседний областной город. — Мне… пришлось уехать, — задумчиво сообщает он. — Сменить обстановку. Так уж получилось. — Очень радикально сменили, — бормочет Аня, и он легко смеётся. Потом спрашивает: — Как вас зовут? — Аня, — отвечает она и быстро добавляет: — А это Челси. — Очень приятно. И спасибо вам большое, милые дамы, — церемонно произносит он, разве что каблуками не щёлкнув, как какой-нибудь корнет Оболенский. На миг Ане кажется, что он попросит у неё номер телефона, но нет, он только добавляет: — Надеюсь, мы ещё с вами увидимся при более удачных обстоятельствах, — и ловит для Ани такси, невзирая на её неловкие протесты. Конечно, увидятся, когда она будет покупать прокладки и туалетную бумагу, грустно думает Аня, усаживаясь в подъехавшую «тойоту». Челси повизгивает рядом. Максим машет им рукой, и его высокая стройная фигура исчезает за поворотом. Аня с болезненно сжавшимся сердцем понимает, что так и не успела ни о чём его толком расспросить. Ну, а смысл? Он навсегда останется для неё только старшим кассиром. Свет фонарей вдруг расплывается у неё перед глазами, и она крепче сжимает ошейник Челси. — Как это всё… несправедливо, — неожиданно говорит она вслух. Нелепо. И больно.