Старые русские драбблы

Лёшке двадцать два, он высокий, крепкий, у него русые вихры и серые весёлые глаза. Надии восемнадцать, глаза у неё карие, а волосы — золотые, медовые. И ресницы на полщеки, и ямочка на каждой щеке. Лёшка любит целовать эти ямочки и напевать: «Надежда — мой компас земной» — старую песню, услышанную от мамы. Лёшка зовёт Надию Надей. И мама его так называет её, и бабушка. Они даже не догадывается, что Надия — чеченка. Что её семья переехала в этот приморский город из Ножай-Юрта. Надия поспешно набрасывает на голову косынку, возвращаясь от Лёшки и сворачивая в свой проулок. Аллах простит. Аллах милостив. Но никто из её семьи не должен узнать про Лёшку. Лёшкина мама и бабушка любят Надию. Она всегда рвётся помочь: накрыть на стол или прибраться в доме. Платьица у неё скромные, ничего не оголяют. Она наотрез отказывается ходить с Лёшкой на пляж и заливается пунцовым румянцем, когда тот при всех обнимает её, счастливо смеясь. Лёшка и вправду счастлив. Надии исполнилось восемнадцать, теперь они смогут пожениться. Лёшка работает на стройке после техникума и армии. Монтажником. А Надия никуда не поступала после школы. Ведь отец сговорил её замуж за Шамиля. Шамиль — сын отцовского друга, ему двадцать пять, пора жениться. Но Надия не хочет выходить за него. Она любит Лёшку, хотя это тяжело, страшно и совсем-совсем безнадёжно. Надия боится рассказать Лёшке правду. Ведь тогда ему вместе с ней придётся покинуть этот приморский город, где он родился и вырос, оставить маму, у которой он — единственный сын, и восьмидесятилетнюю бабушку, у которой он — единственный внук. Потому что братья и отец Надии убьют Лёшку, если узнают, что Надия спит с русским. С неверным. Какое слово плохое. Хуже матерного! И неправильное. Лёшка же самый верный и лучший! У них было всего несколько ночей, нежных и жгучих. Родичи Надии тогда уезжали в Чечню на свадьбу брата матери, оставив Надию на попечение старухи-тётки. Дождавшись, пока тётка уснёт, Надия стремглав бежала через полгорода, чтобы украдкой подняться на Лёшкину увитую виноградом террасу. И лежала в его руках почти до самого рассвета. Харам — чёрный грех, несмываемый позор. В одну из этих ночей Надия понесла. Залетела. Забеременела. Лёшка как-то сразу догадывается об этом и радуется так, словно ему подарили машину. — Надо подавать заявление в ЗАГС, — важно говорит он и смеётся, и целует Надию. «Надо бежать!» — думает Надия, но у неё не поворачивается язык, чтобы сказать это. — Надо сватов засылать, — говорит Лёшкина бабушка, которой Лёшка, конечно, сразу проболтался, и укоризненно качает седой головой. А Лёшка опять счастливо смеётся. «Завтра всё скажу ему, — в панике думает Надия. — Завтра. Завтра». Туристы-отдыхайки гуляют под платанами, загорают на пляже, из проезжающих машин надрываются Ваенга и Тимати, в Интернете обсуждают, разрешит ли племянник Толкина экранизировать «Сильмариллион». А дом Надии за высоким забором — в полтора человеческих роста — словно сакля предков. Нохчалла — кодекс предков, которым живут нохчи, чеченцы, вайнахи испокон веку. «Мы будем судить тебя по закону гор», — говорили в «Кавказской пленнице». Нохчалла — закон гор. Назавтра Надию жестоко выворачивает в уборной — токсикоз первого триместра, о котором она прочла в Интернете. Отдышавшись, она выходит и натыкается на мать. И в ужасе замирает. — Отравилась, — сипло выдавливает она. Мать провожает её внимательным взглядом, когда она бежит в свою комнату. Надия понимает — больше медлить нельзя. Мать и тётки придут к ней, зажмут нос и силой вольют в глотку чёрный вонючий травяной отвар, чтобы он выжег Надии нутро. Выжег из неё приблудного ребёнка. А её отец и братья придут к Лёшке, чтобы перерезать ему горло. Чтобы весь приморский весёлый город вспомнил — нельзя трогать чеченок. Кара за это — смерть. А потом уедут в Чечню, откуда выдачи нет. Надия дрожащими руками бросает в сумочку разные девичьи мелочи, а потом высыпает обратно. Пусть останутся сёстрам. Ей нужен только Лёшка. Она пишет записку на тетрадном листке и кладёт на подушку. «Простите меня и не ищите», — написано там. Но она знает — искать будут. — Пойду погуляю, — невнятно говорит она матери. Ей снова кажется, что та подозрительным взглядом сверлит её спину, сумочку, перекинутую через плечо, с паспортом внутри. Надия добегает до стройки, где работает Лёшка, за несколько минут. Асфальт жжёт ей ноги сквозь подошвы туфель. Возле экскаватора стоят и курят рабочие в оранжевых спецовках. Смотрят на Надию, которую опять начинает мутить. Задыхаясь, она набирает Лёшкин номер, говорит сбивчиво: — Лёша? Я к тебе пришла. Она ждёт, стиснув мобильник во влажной ладони, опустив голову, чтобы не натыкаться на любопытные взгляды. Лёшка появляется из-за забора и торопливо идёт к Надии. Но его радостная улыбка гаснет, едва он заглядывает ей в глаза. — Что? — выдыхает он, за руку ведя её прочь. — Лёша, — говорит Надия то, что должна была сказать давным-давно. — Прости меня, Лёша. Я чеченка. Она зажимает рот ладонью и начинает плакать, отчаянно глядя в его окаменевшее лицо. Он вырос здесь. Это не просто приморский город. Это ещё и кавказский город. Он знает, что его ждёт. Что ждёт их обоих. Всё так же крепко сжимая руку Надии, Лёшка лезет в карман и облегчённо вздыхает. Там паспорт и зарплатная карточка. Не заходя домой, он ведёт Надию к автовокзалу. Она уже не плачет, только судорожно всхлипывает, покорно волочась за ним. Он покупает билеты на проходящий автобус до Таганрога, но они с Надией выскакивают из него раньше, чтобы сесть на такой же проходящий поезд до Нижневартовска. — Там строители нужны, — рассуждает Лёшка, когда они уже стоят в тамбуре. — Поженимся, комнату в общаге дадут. Я с пацанами тамошними работал, разыщу их. Всё хорошо будет, Надь. Не бойся. Он улыбается, гладя Надию по щеке, а потом, враз перестав улыбаться, достаёт мобильник. Надии хочется заткнуть уши и сжаться в комок на качающемся полу тамбура. Лишь бы не слышать, как Лёшкина мама беспомощно кричит из трубки: — Я к губернатору поеду! К их президенту! Никто вас не тронет! Вернитесь! Лёша! Лёшенька! — Когда устроимся, я позвоню, мам, — устало обещает Лёшка, нажимает на «отбой» и смотрит на мобильник. — Не отследят? Это же не айфон. Нет, надо выбросить. Другие купим, пусть самые дишманские. И карточку новую открою в Сбере. Они, будто какие-то шпионы, выбрасывают мобильники под откос, и Надия снова начинает плакать. Она всю жизнь ему сломала! Ему, его маме и бабушке… Тёплая Лёшкина ладонь ложится ей на плечо. — Не плачь, — хрипло говорит Лёшка. — Не надо плакать, Надежда… мой компас земной.