Старые русские драбблы

Ей просто надо было спасти своих детей, вот и всё. В том логове, где она родила их, — в укромном уголке подвала, среди переплетений тёплых труб — стало опасно оставаться. Там начали ходить какие-то люди, стучать по трубам разными железками и сверкать брызжущими во все стороны ослепительными снопами искр. Её дети были слишком малы, чтобы укрываться вместе с нею во дворе: в кустах или под старой беседкой. Они едва открыли глаза, неуверенно ковыляли и сразу стали бы лёгкой добычей для бродячих собак. Да и для тех, что хозяева выгуливали во дворе, — тоже. Она облазила все окрестности, пока дети мирно спали на куче ветоши в подвале, где родились. Их было трое: две полосатые, как она сама, дочки и сын, рыжий, как его отец, большеголовый, лобастый, с крепкими лапами. Вырастет таким же разбойником… если вырастет. Она не могла допустить, чтобы он погиб. Не так далеко от их подвала открылось кафе — благодатное место, куда люди приходили, чтобы есть и пить, оставляя много объедков. Она уже побывала там и выяснила, что две женщины, которые разносили еду и убирали со столов, а также та, что еду готовила, — добрые. Они выносили к порогу много вкусных объедков. У них были тёплые руки и ласковые голоса. Они не должны были обидеть её и детей. Однако это чудесное место с добрыми женщинами и вкусной едой находилось за широкой полосой дороги, по которой взад и вперёд сновали машины, дудя гудками и гремя музыкой из окон. Она знала, что машины неживые, что внутри них сидят люди, но захотят ли они остановиться, когда она побежит им наперерез, крепко-крепко держа в зубах одного из своих детей? Пока она напряжённо размышляла обо всём этом, наступило новое утро. В подвал опять пришли, громко топая и переговариваясь, те, кто хотел разрушить их дом. Они не заметили ни её, ни её детей, потому что тех она уже торопливо подтащила ближе к подвальному окошку. Первым она схватила за загривок рыжего сына, схватила неудачно, и он пронзительно вскрикнул. Ей пришлось снова положить его, чтобы взять ещё раз, поудобнее. Сердце у неё колотилось сильно-сильно, а уши сами прижались к голове, и шерсть вздыбилась от ужаса, когда она стремительной тенью промчалась через залитый утренним солнцем двор и метнулась к громыхающей машинами дороге. — Гляньте, кошка крысу тащит, — ахнул старик с тросточкой, покупавший журнал со сканвордами в киоске «Роспечать». Киоскёрша высунулась в дверь и тоже ахнула: — Да это не крыса, это котёнок! Кошка тяжело бежала через дорогу, дрожа от напряжения и страха. Она уже не могла останавливаться или озираться по сторонам, она должна была исполнить свой долг, полагаясь только на милость людей, сидевших внутри машин. Машины останавливались, скрежеща тормозами, одна за другой, пропуская отчаянно бегущую кошку с котёнком, болтавшимся в её пасти. Она примчалась к кафе, завернув в знакомый проулок, и положила рыжего сына к ногам изумлённой официантки, выглянувшей из кафе. И снова кинулась обратно через дорогу. Теперь ей нужно было спасать дочек. — Надеюсь, у неё их там не десяток, — завороженно пробормотал старик, увидев, как кошка выносит со двора второго котёнка. Опережая её, он шагнул к дороге и властно помахал машинам своей тростью, как милиционер, регулирующий движение. Кошка вновь благополучно пересекла дорогу, оставила отчаянно пищащую дочку на пороге кафе и, не давая себе опомниться, стремглав метнулась обратно. В последний раз она бежала медленнее и даже выронила у обочины пискнувшую дочку. Но тут же подобрала её и поспешила дальше. У противоположной обочины стояли люди и махали ей руками. Кто-то фотографировал её, кто-то аплодировал. Двое старшеклассников с рюкзаками радостно свистели. Кошка устало добрела до кафе, из которого вышли не только официантки и повариха, но и сам хозяин. Вышли её встречать. А через месяц на том месте, где кошка переходила дорогу, встал светофор.