Старые русские драбблы

«Стояли звери около двери. Они кричали, Их не пускали. Стояли звери около двери. В них стреляли, Они умирали. Но нашлись те, кто их пожалели, Те, кто открыл зверям эти двери. Зверей встретили песни и добрый смех. Звери вошли и убили всех» — Это «стокгольмский синдром», вы понимаете? Если вы сочувствуете наркоману, вы находитесь в группе риска. Если вы сочувствуете боевикам — вы потенциальный пособник. — Я не сочувствую. — Людмила Александровна… — Я не сочувствую! Но я учитель. А эти… боевики… некоторые из них были совсем детьми, не старше моих ребят. Они же ничего не видели, кроме этой своей «зелёнки». И войны. Они же выросли на войне. И не они её начали... — И вы ещё утверждаете, что не сочувствуете?.. Людмила Александровна, вы жалеете их, но ведь они явились туда, чтобы убить вас. И ваших ребят. Вы с классом пришли на спектакль, а они пришли, чтобы расстрелять и взорвать вас. — Да, но... Бекхан сказал, что они не убивать нас хотят, а остановить войну. Хотят, чтобы их услышали. — Сначала их кукловоды промыли мозги им, затем они, соответственно, вам. Вы же взрослый, разумный, образованный человек. Учитель. Вы купились на манипуляции неграмотного волчонка с «калашом»? Расскажите про этого Бекхана. Полагаю, это Бекхан Дадоев, тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения. Он? — Он. Не надо… не показывайте мне эти фотографии! Уберите! — Эти фотографии уже висят повсюду в Интернете. Рассказывайте. Дать вам воды? — Нет… нет, спасибо. * * * Волчонок с «калашом» подошёл к ним, когда Людины ребята начали играть в «города». Что ещё оставалось делать двадцати девятиклассникам и учительнице, забившимся в шестой ряд амфитеатра и сидевшим там, будто мыши? У них, как у всех, боевики отобрали сотовые телефоны и сложили в картонную коробку. Теперь телефоны звонили наперебой: мамы и папы, наверное, сходили с ума, увидев в теленовостях, как спецназовцы окружают захваченный боевиками театр, в котором были их дети. Горбоносый бородач в камуфляже, властно распоряжавшийся всем со сцены, не обращал никакого внимания на эти звонки. Людин класс сбился на своём шестом ряду в беспорядочную кучу. Девочки тихо всхлипывали, цепляясь за Люду, пацаны ещё крепились. У неё в классе было всего пять пацанов на пятнадцать девчонок. И тогда она бодро предложила: — А давайте поиграем в «города»? Нью-Йорк. Киев. Владивосток. Коломна. Амстердам. Москва. Анкара. Опять «А». Неудачная буква. — Аргун, — сказал мальчишеский голос совсем рядом с ними. Вздрогнув, Люда обернулась. Все обернулись. У мальчишки была зелёная повязка на голове, на взъерошенных тёмно-русых волосах. Повязка с белой арабской вязью. Воин джихада. Чёрный свитер, пятнистые штаны и автомат в тонкой смуглой руке — дулом книзу. — Я из Аргуна, — пояснил он вполголоса и усмехнулся, вздёрнув подбородок под взглядами ребячьих глаз, заплаканных, любопытных, враждебных, испуганных, уставившихся на него в упор. — Новгород, — выпалила вдруг Викуля, маленькая беленькая девочка, сидевшая рядом с Людой. Её тоненькие пальцы вцепились в Людино запястье. — Домбай, — живо подхватил Сашка, повернув к пришельцу свою курносую веснушчатую физиономию. — Ты там был? Это на Кавказе. Ты ведь из Чечни? Он сидел на крайнем от прохода кресле, а уже после — Люда и Викуля. Остальные пацаны на него зашикали. Люда тоже шикнула. Сашка всегда был чересчур шилопопый. — Из Ичкерии, — гордо поправил парень, а Люда торопливо сказала: — Йошкар-Ола. Хотя больше всего ей хотелось спросить: «Вы убьёте нас?». Но ведь не при детях же! У парня в руке был автомат, как у бородача и других боевиков в зелёных повязках, так неожиданно ворвавшихся в зал прямо во время спектакля. По всему периметру зала встали женщины в чёрных платьях до пола, в чёрных платках, укрывавших лица, с уродливыми поясами вокруг тонких талий. «Пластит, — буднично объяснил бородач со сцены, когда потребовал, чтобы все сидели тихо. — Будете сопротивляться — мы здесь всё взорвём». И все сидели тихо. Мужчины, женщины, дети. Только кто-то едва слышно всхлипывал. В коробке звонили телефоны. И боевики переговаривались, громко, гортанными голосами, на непонятном языке. Мальчишка с автоматом задумался, а потом сказал: — Ачхой-Мартан. У меня там сестра жила. Вы, русские, её убили. Дом разбомбили. — Мы?! — ахнула Люда. Это название часто звучало по телевизору. «Бои возле Ачхой-Мартана». «По Ачхой-Мартану нанесён ракетный удар, в результате которого уничтожена база боевиков…» Война стояла возле Люды и её ребят и смотрела на них прищуренными тёмными глазами с полудетского осунувшегося лица неизвестного им мальчишки. — Как вы сюда попали? — в отчаянии вымолвила она. Парень скривил губы и ничего не ответил. — Вы нас убьёте? За что? — спросила тихая, робкая Викуля, спросила неожиданно громко, подняв на парня серые огромные глаза. Очень взрослые. — Мы ведь ни в чём не виноваты. — Мы пришли не убивать, — ответил тот, упрямо наклонив голову, — а остановить войну. — Но так войну не останавливают, — не выдержала Люда. — Вы убьёте нас, но и сами погибнете! — Воины джихада сразу попадают в рай, — бесстрастно отозвался парень. — Все псы попадают в рай, — ляпнул Сашка. Это было всего лишь название какого-то американского мультика, но парень, сверкнув глазами, с размаху ударил Сашку по лицу, по губам, разбив их в кровь. — Не надо! — в ужасе крикнула Люда, протягивая к нему руку, а девчонки опять заплакали. Сашка кое-как утёрся и машинально посмотрел на окровавленные пальцы. — Собака — нечистая, — серьёзно объяснил парень. Серьёзно, но не зло. Назидательно даже. — Думай, что говоришь. И кому. — Извини, — растерянно пробормотал Сашка, часто моргая, и парень степенно кивнул: — Ты извини. Всё это казалось Люде просто каким-то сном, страшным, невероятным сном: смуглый мальчишка с автоматом, стоявший перед ними, кровь на руке у Сашки и этот дикий диалог. И высокие стройные женщины с пластитом, опоясывавшим тонкие талии. — Ты в каком классе? — с любопытством осведомился Сашка, и Люда сердито дёрнула его за локоть. Но тот не унимался: — Ты учился вообще? — Шесть классов закончил, — парень безразлично повёл плечом. — Вторая война началась — бросил. В зелёнку ушёл. — Везёт же, — протянул Сашка с искренней завистью, а Люда рассвирепела: — Сейчас от меня тоже получишь! Девчонки нервно зафыркали, Сашка обескураженно почесал в затылке. Парень тоже засмеялся, блеснув белыми зубами. Потом осёкся, огляделся и поспешно шагнул прочь. Должно быть, ему нельзя было стоять тут, разговаривать с ними и тем более смеяться. — Как тебя зовут? — решилась окликнуть его Люда, и он обернулся на ходу, придерживая автомат: — Бекхан. * * * — Он больше не подходил к вам? — Когда пустили газ… ну, в зал, и начался штурм… он подбежал и закричал, чтобы мы лезли под кресла и там лежали, не высовывались. И даже стал стрелять над нашими головами. Из автомата. И мы бросились на пол. А потом я потеряла сознание и больше ничего не помню. Но... он ведь нас всех этим спас, да? — Людмила Александровна, вас спасли наши спецназовцы, рискуя собой, а не этот малолетний бандит. Между прочим, ваши ребята в больнице заплакали, когда узнали, что все боевики убиты. Хотя должны были радоваться. Вы меня понимаете, Людмила Александровна? — Да. Да, я понимаю. Должны радоваться. Это просто «стокгольмский синдром», вы всё правильно сказали. Это пройдёт. Я могу идти? — Разумеется. Только не забудьте, что вы дали подписку о неразглашении. Обязались не распространяться публично обо всех этих подробностях. Не забудьте. — О Бекхане Дадоеве, шестнадцати лет? Конечно. Я не забуду. До свидания.