Старые русские драбблы

* * * Я ждала ребёнка. Неплохое заявление из уст сорокапятилетней тётки, то есть, пардон, дамы постбальзаковского возраста. Но это не был шок по-нашему, по-пугачёвски: я просто ждала свою восемнадцатилетнюю дочь Дашку с гулек. Мобильник у моей козы, то есть драгоценной донечки, конечно же, был наглухо отключен. Придёт ведь и будет врать, не моргнув глазом, что забыла зарядить. И кому врать-то? Ведьме! Дашка об этом не знала, но догадывалась. Ещё бы… «Как причудливо тасуется колода! Кровь!» Великий Булгаков, Мессир и Мастер, ЗНАЛ. Ведьмовская кровь. Дар. Проклятие. Дашке суждено было принять этот дар вместе с моей смертью. Если бы я родила пацана, он просто понёс бы нашу кровь дальше, передав дочери. Внучке. Правнучке. Ведь даже одна капля этой крови развернулась бы в её жилах в полную силу. Дашка толковала о том, что она-де чайлд-фри. Как же! Картошку-фри я из тебя сделаю, дорогая донечка, за этакие мыслишки! Я смешала карты на столике. Два часа назад ушла последняя клиентка — я не спрашивала, где она взяла мой номер телефона. Не иначе, как из ноосферы. В начале девяностых меня уволили из НИИ, где я тогда работала, и я пару раз поместила объявление в бесплатной газетке — всего с одним словом: «Ведунья». С тех пор я больше нигде этот номер не светила. И нигде не работала. Потому что люди шли и шли ко мне. Тем мы с Дашкой и выжили. Ведовством. Хотя я не ворожу. То есть не привораживаю, не отвораживаю, не снимаю и не порчу. Не лечу от всех болезней. От всех не улетишь, как сказал Петросян. Но люди хотят знать, что с ними будет. А я их вела. По тёмной дороге, не выложенной жёлтым кирпичом, по острой дороге Судьбы. Слово «ведьма» произошло не только от слова «ведать», но и от слова «вести». Пальцы у меня задрожали, одна из карт упала на пол рубашкой вверх, и, даже не поднимая её, я знала, что это пиковый валет, красавчик с залихватски закрученными усами. Драка, агрессия, конфликт. С Дашкой беда! «Я этому красавчику усы нахрен повырываю вместе с хреном», — мрачно подумала я, торопливо сбрасывая на кресло халат и прочую женскую сбрую. Баночка с кремом ждала в нижнем ящике комода. На синей крышке — Nivea. Крем-суфле, омолаживает, освежает, делает кожу упругой… Михаил Афанасьевич правильно его описал. Крем пах болотом и травами. И тело от него будто светилось изнутри. Как он узнал? Видимо, тоже из ноосферы. Есть люди, которым дано знать. Верная швабра уже нетерпеливо гарцевала в коридоре, просясь на волю. Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! Я схватила швабру, распахнула балконную дверь, и ветер взметнул штору, ударил в лицо. Звёзды мгновенно приблизились. — Невидима, невидима! Несмотря на дёргающее, как зубная боль, беспокойство за Дашку, меня с головой накрыло всегдашнее ликование полёта. Невидима и свободна! В отличие от булгаковской Маргариты я всегда знала, что умею летать. Сперва во сне, откуда ко мне и пришло это острое опьяняющее чувство, а потом, когда умерла бабушка по отцу, Агния Константиновна, в честь которой меня и назвали, ко мне перешёл её дар. И я полетела. Кровь! Однако где же моя ненаглядная кровинушка, паршивка эдакая?! Я потянула ручку швабры на себя, враз увеличив скорость — так, что у меня заложило уши, а огни родимого Ебурга стали всего лишь горстью углей, тлеющих в кострище. Не столкнуться бы с идущим на посадку «боингом», вот что! Моё голое тело совсем не ощущало холода, ветер раздувал мне волосы, беспощадно спутывая их. Безо всяких дубль-гисов я видела, какие улицы подо мною, и на какой из них находится дурёха-Дашка. Сраный байкер, пиковый валет-красавчик, привёз её к гаражам на улице Красных Партизан. Глухое место, ой, глухое. Земля стремительно приблизилась, и я вышла из пике. Моя дурёха-кровинушка, пыхтя, отбивалась от своего байкера в грязном тупике у гаража под единственным фонарём. Цедя при этом такие ругательства, которым я её не учила. Способная! Байкер был выше неё на голову, в косухе и бандане. Брюнет он или нет, с усами или без, значения не имело. Он тоже пыхтел и сдавленно матерился, пытаясь справиться с Дашкой, которая была девушкой спортивной, хоть и дурёхой, — пару лет на плавание отходила. Ещё и куртку на ней рвал. Турецкой кожи, без малого десятку мне стоила, между прочим. — Эй, вьюноша, вас политесу не учили? — осведомилась я, прыгая на землю в нескольких шагах от сладкой парочки и беря швабру наперевес. — Кто так с дамой обращается? Если дама говорит «нет», это «нет», а не «может быть». Байкер подскочил и обернулся. Пацан ещё, молоко на губах не обсохло, а туда же. Хотя усики над губой у него точно были, и кудри темнели, выбиваясь из-под банданы. Валет буев. — Мама? — сипло пискнула Дашка, высунувшись из-за его спины и уставившись в мою сторону совершенно круглыми глазами. Естественно, оба они меня не видели. Вздохнув, я вскинула швабру, хорошенько прицелилась и пару раз аккуратно огрела байкера по бандане в районе макушки, стараясь не сильно прибить, а только оглоушить. — Мама… — вякнул он, грохаясь оземь. — Мама, мама, — пробурчала я. — Дарья, немедленно включи телефон, вызови тачку и марш домой. Деньги есть? — Не-е… — проблеяла дщерь, продолжая пялиться прямо на меня. Снова вздохнув, я наклонилась над поверженным горе-насильником и порылась в карманах его косухи. Там нашлись две пятисотки. Я подумала и забрала обе. — Мобильник! — учительским голосом напомнила я, бросая купюры на землю перед Дашкой. Пока та дрожащим полушёпотом диктовала диспетчерше, куда подъехать, я зря времени не теряла: обошла прислоненный к стене гаража «Сузуки», задумчиво посвистывая. — Мама? — нажав на «отбой», жалобно осведомилась Дашка. — Я тебе не снюсь, — проворчала я. — Живо в тачку, дома поговорим. Продолжая непонимающе вертеть головой, дочь моя, царевна Будур, покорно села в подъехавшую «Ладу Калину». Я помахала вслед машине шваброй, глядя на растерянную Дашкину физиономию, прильнувшую к стеклу. Да, настала пора поговорить с ней начистоту. Но попозже. А пока… Я повернулась к валявшемуся на земле байкеру. Тот не шевелился, но, когда я, наклонившись, прижала пальцы к его шее под воротом косухи, пульс там забился очень даже бойко. Превосходно. Перестав тратить на него время, я повернулась к «Сузуки» и деловито примерилась. Я всё ещё была невидима и неуязвима. Самое время научиться наконец кататься на мотоцикле. Не всё же на метле рассекать. То есть, пардон, на швабре. Я взяла швабру под мышку и весело оседлала «Сузуки».