Старые русские драбблы

Если бы не Тошка, Макс никогда не вляпался бы в такое позорище. С Тошкой он вечно куда-нибудь вляпывался. Корешились они с самого детского сада, ну а в школе сразу уселись за одну парту. Учителя пытались их рассадить: дуэт Антон Рыбаков — Максим Воронов был взрывоопасным в прямом смысле слова, но так же упорно они вновь и вновь оказывались рядом. Рекламный слоган «Мы такие разные, но всё-таки мы вместе» писался про них. Макс был степенным, рослым и светловолосым, Тошка — как в мультике про Антошку — рыжим, конопатым и юрким. Рыбак, как его все звали, постоянно что-то затевал, но расхлёбывать это «что-то» приходилось Ворону, то есть Максу. Учителя облегчённо вздохнули, когда Рыбаков с Вороновым закончили школу и отбыли в Москву поступать — не куда-нибудь, а в цирковое училище! Идея эта принадлежала, конечно, Тошке, и без того являвшемуся прирождённым клоуном. Макс к тому времени получил разряд по спортивной акробатике и не возражал стать цирковым гимнастом. Лишь бы вместе с Рыбаком! В столичной круговерти Тошка освоился быстро, влился в училищную тусу и принялся таскать Макса по разным подработкам — от детских утренников до корпоративчиков. Макс добросовестно изображал Деда Мороза и Ивана-Царевича, а Тошка — Зайца и Бабу-Ягу. Но денег всегда не хватало, и вот как-то вечером, улёгшись на койку — они занимали одну комнату в общаге — Тошка неожиданно выпалил: — Я записал нас обоих на ток-шоу. Пять штук дадут. Это прозвучало чересчур лаконично и непонятно. Макс поднял вопрошающий взгляд от учебника по культурологии. — Ток-шоу «Говорите!», — пояснил Тошка чуть более развёрнуто. — Только начинает раскручиваться. Завтра в студию сходим, на запись. — А чего делать-то надо? — настороженно осведомился Макс. — Ничего, — Тошка беззаботно махнул рукой. — Сидеть, слушать, в ладошки хлопать. — За пять-то штук — в ладошки хлопать? — изумился Макс. — Ну если подойдут с микрофоном, нужно будет на вопросы ответить, — неопределённо пробубнил Тошка. — Не парься, я сам отвечу, если что. — Ты обезумел, бро, — констатировал Макс, снова берясь за учебник. Тошка как-то напряжённо ухмыльнулся. Глагол, употреблённый Максом, был весьма к месту, хотя тот совершенно об этом не подозревал. На другой день они пришли в студию, где Макс с удивлением обнаружил, что, во-первых, ток-шоу посвящалось положению сексуальных меньшинств в современной России, а во-вторых, что им с Тошкой почему-то отведены места в самом первом ряду! — Сядем подальше, — прошептал Макс, пихая друга локтем в бок, но тот лишь отмахнулся, умильно взирая на ассистентку ведущего, представившуюся Светланой. Ассистентка, видать, не только распределяла места в зале, но и руководила последующей выдачей бабла. Ведущий, довольно известный шоумен, сперва бодренько предоставил слово экспертам по столь животрепещущей проблеме — эксперты погнали что-то заумное и теоретическое — а потом отправился с микрофоном по рядам. Макс и глазом не успел моргнуть, как микрофон оказался перед носом у Тошки. — Мне очень трудно признаться в том, что я гей, — начал Рыбак замогильным голосом и потупился. И даже по-настоящему покраснел! Макс уставился на него во все глаза, онемев и охренев. Никаких сексуальных перверсий за Тошкой сроду не наблюдалось, девок он драл так лихо, что аж шуба заворачивалась. Макс вдруг сообразил, что весь зал пялится не только на Тошку, но и на него, и вспотел от ужаса. — Мы приехали из Сибири, — объявил сука-Рыбак, устремив на Макса трагический взор. — А там… — он выдержал нарочитую паузу, — подобные вопросы не обсуждаются. Гей — это приговор. Обжалованию не подлежащий. «Бежать! — обречённо подумал Макс, мечтая провалиться сквозь кресло. — Запись же, не эфир, ещё можно!» Но он не мог и с места сдвинуться — сидел как прикованный. Ведь всё, что с похоронной миной вещал Тошка, было чистой правдой, хоть и не относящейся непосредственно к ним. — Если ты гей, — срывающимся голосом продолжал рыжий гад, — ты неприкасаемый. Разве что ногами в подворотне, — он криво усмехнулся. — У нас не Европа. Мы живём по понятиям зоны, по блатным законам, где место гея — у параши. Извините, — добавил он под гул аудитории. — Любой человек нестандартной ориентации будет её тщательно скрывать, чтобы его не затравили. Найти себе пару в таких диких условиях очень сложно. — А где вы познакомились со своим… другом? — сочувственно осведомился ведущий, а оператор радостно навёл камеру на ошарашенную физиономию Макса. — В яслях! — гаркнул тот, наконец придя в себя, и вихрем вылетел из долбанной студии, шёпотом матерясь. Тошка догнал его уже внизу, на ресепшене, где Макс, угрюмо сопя, сдавал свой пропуск. Дёрнул его за рукав и виновато воззрился снизу вверх. — Прости! — умоляюще выдавил он. Макс стремительно огляделся и, обнаружив неподалеку дверь с табличкой «WC» и мужским силуэтом, поволок туда несопротивлявшегося Тошку. К счастью, сортир был пуст. Макс с треском захлопнул дверь и запер её за собой. — Пидарас! — рявкнул он, хорошим тычком под рёбра отправив Тошку в свободный полёт под раковину. Загромыхало жестяное ведро. — Подставил меня, с-скотина! Сделал из меня какого-то… — он задохнулся. — За пять штук! — Прости… — покаянно повторил Тошка, сидя на мокром кафеле и жалобно моргая. — Они, может, вырежут это место. — Я тебе щас вырежу… это место! — зарычал Макс, сжав кулаки. — Что ты ещё там плёл? — Что ты нервничаешь… — промямлил Тошка, вытаращив на Макса голубые разнесчастные глаза. — Да, блядь! — заорал Макс не своим голосом. — Ещё как нервничаю! Вдруг батя увидит?! Николай Павлович — отец Макса — был отставным подполковником, и Макс чётко представлял себе, что тот скажет по поводу столь неожиданно проклюнувшейся ориентации сына. Гаду-Тошке было куда проще: его мама, Ирина Сергеевна, свободная художница, вечно витала в облаках высокого искусства. Тошкино гейство её не взволновало бы. — Да Палыч не увидит! — пылко заверил Тошка и нелогично добавил: — А ты ему объясни, что это я… такое вот мудло! — Он знает, — отмахнулся Макс, тяжело помолчал и проронил: — Я от тебя съеду. Пошёл ты нахер… или в жопу — куда предпочитаешь? — съязвил он. Наступила гробовая тишина. — Ты чего-о?! — Тошка разинул рот, похлопал пушистыми ресницами, и вдруг слёзы так и брызнули у него из глаз. — Ничего я не предпочитаю-у-у! Макс окончательно офигел. Тошкиных слёз он отродясь не видел, даже когда таскал его, окровавленного, в больницу, где ему зашивали щёку без наркоза. Было это в пятом классе, когда Рыбак навернулся с самодельной «тарзанки». — Придурок, — остывая, буркнул Макс и протянул ему руку, за которую тот, всхлипывая, поспешно уцепился. — Клоун! — И мудло ещё! — с готовностью подтвердил Тошка, утирая нос рукавом. — Ма-акс... — Чего? — Макс досадливо поднял брови. — Ну… не считая нас, я ведь правду сказал? — выдохнул Тошка, напряжённо глядя на него. Макс помедлил… и хмуро кивнул.