redemption lies plainly in truth

Вэй Усянь просыпается, резко вздыхая и прижимая ладонь к груди. Он не замечает ни рук, тут же обхватывающих за талию, ни ласковых пальцев в волосах. Заметь тут, когда его сердце — не его, а Мо Сюаньюя, краденое, одолженное, добровольно пожертвованное, — бешено скачет в груди, а его стук гулко отдается в ушах. Вэй Усянь не помнит, что именно ему снилось. Лишь красные вспышки. Шепот позабытых всеми, кроме него самого, голосов. Тени, дым и отдаленный детский плач, пробуждающий воспоминания, которые он так отчаянно пытался заглушить. Лишь спустя несколько минут, которые тянутся словно часы, Вэй Усянь успокаивается. Как сквозь толщу воды, он слышит над ухом нежную колыбельную супруга и ощущает легкое поглаживание по спине. Поперек горла встает комок. — Лань Чжань, — бормочет он. Песня стихает, и Лань Чжань ласково касается губами его лба. — Вэй Ин, — тихо произносит тот, — ты в порядке? До сих пор непривычно, что Лань Чжань справляется о его здоровье. Вэй Усянь ценит проявления подобной заботы куда больше, чем кажется со стороны — и неважно, что каждый раз комок в горле лишь увеличивается, мешая толком глотать. В конце концов, последний человек, обеспокоенный его благополучием, умер из-за него. — Я в порядке, — приглушенно отвечает Вэй Усянь, хоть слова едва не застревают в горле. — Всего лишь кошмар. — И невольно растягивает губы в улыбке, пусть и вымученной. — Лань Чжань, ты меня сейчас удавишь. Я никуда не денусь. Лань Чжань слегка ослабляет хватку, но не отстраняется и продолжает пропускать пальцы сквозь его волосы. — Твои кошмары участились. — Разве, Лань Чжань? — Вэй Усянь сухо посмеивается, качая головой. — Как по мне, их ни больше, ни меньше. — Мгм. Ты просыпался дольше обычного. — Лань Чжань накручивает темную прядь волос себе на палец. Когда Вэй Усянь нехотя поднимает взгляд, то видит застывшее на лице беспокойство и поджатые губы. — Я сыграю тебе. — Да не… Всё правда в порядке, Лань Чжань. Прошу. — Лань Чжань отпускает Вэй Усяня, и тот настолько резко падает на кровать, что перед глазами начинает плыть. — Я устал и замерз, только и всего. Разве ты не согреешь своего бедного супруга? Лань Чжань хмыкает в знак согласия и возвращается в постель, снова заключая Вэй Усяня в объятия. На долю секунды тот жалеет о своей просьбе. Интересно, спал ли Цзинь Цзысюань точно так же с… Яньли? Согревал ли её в те ночи, когда она сама была слишком истощена? Оберегал ли её сон от кошмаров? Легко забыть о тревогах здесь, в объятиях Лань Чжаня, вдали ото всех, кто отвернулся от него. Как правило, легко. Некогда он считал, что сможет добиться любви прославленного Ханьгуан-цзюня лишь в самых безумных мечтах, и от присутствия супруга рядом тревога обычно рассеивается. Но в некоторые ночи Вэй Усянь вспоминает то, что так отчаянно пытался забыть.

***

Вэй Усянь избавляется от красных одеяний спустя несколько недель после того, как перебирается в цзинши с Лань Чжанем. Каждый раз, когда Лань Чжань одаривает его пытливым взглядом, он лишь отшучивается. Каждый раз, когда Лань Цзинъи всматривается и говорит, что он выглядит непривычно в черных одеяниях, — лишь усмехается. Всегда, без исключения, намного проще натягивать улыбку и успокаивать других, нежели делиться своими истинными чувствами. Вэй Усянь снимает красные одеяния и сжигает их. «Что бы сейчас подумала обо мне Вэнь Цин? — иногда размышляет он, когда не знает, где запропастились Вэнь Нин и Сычжуй, его А-Юань. Когда не знает, в безопасности ли последние представители стертого с лица земли ордена. Когда не знает, живы и здоровы ли они. — Как бы поступила?» Её смерть — всё равно что незажившая рана. Иногда Вэй Усянь забывает, что Вэнь Цин больше нет. В особенно скверные утра он просыпается в пустой, чересчур чистой постели, зовет её и чувствует горечь во рту. И, пожалуй, даже ощущает её незримое присутствие. Ловит краем глаза пронзительный взгляд. Слышит свое имя, произнесенное до боли знакомо — сердито и вместе с тем ласково. Видит красные одеяния. Вэй Усянь думает, что всё в порядке, и говорит так каждому, кто готов выслушать. Он в порядке. А если красные одеяния и напоминают о прошлом, которое хотелось бы забыть, то какое до этого дело другим? Черный всегда был ему к лицу, и, ко всему прочему, в темных одеяниях куда теплее.

***

Получив от Лань Чжаня в подарок заколку в виде лотоса, Вэй Усянь начинает рыдать как ребенок. Он, мягко говоря, смущен. Он ненавидит плакать. Ненавидит, в кого превращается, когда охвачен скорбью. В последний раз, поддавшись эмоциям, он сбросился с обрыва и оставил единственного неравнодушного к его судьбе человека одного. А до этого пробудил Вэнь Нина и навсегда сошел с широкого светлого пути. Нет, скорбь и горечь не приводят ни к чему хорошему. Заколка уж точно не стоит слез, что лишь усугубляет ситуацию. Искусная кустарная работа, расписанный вручную нефрит в форме цветка лотоса. Правда, не фиолетового цвета — местные мастера просто не осмелились бы проявить подобное неуважение к ордену Гусу Лань, — но всё же… — Вэй Ин? — Лань Чжань не роняет заколку, но откладывает её в сторону, на долю секунды мрачнея. Не то чтобы Вэй Усянь часто плачет. — Ох, Лань Чжань, сколько же ты заплатил? — Вэй Усянь не осмеливается дотронуться до заколки. Лишь пристально рассматривает лепестки, тянущиеся к солнцу — до чего же знакомое и вместе с тем чуждое зрелище. — Должно быть, кучу денег. Только посмотри, какая искусная работа! Но у меня уже есть замечательные заколки, тебе не стоило… — Вэй Ин. — Лань Чжань берет его за руки. Вэй Усянь настолько сильно сжимал кулаки, что на бледной коже остались красноватые следы ногтей. — Что-то не так? — Не так? — Вэй Усянь энергично мотает головой — так быстро, что пряди волос даже не успевают покачнуться. — Всё так! Если не считать твоей дурной привычки не жалеть на меня денег. Ну правда, Лань Чжань. — Вэй Ин. Вот уже в третий раз Лань Чжань произносит его имя — и всё время совершенно по-разному. Сначала — взволнованно и недоуменно, затем — ласково и успокаивающе и, наконец, требовательно и сурово. По спине Вэй Усяня проносятся мурашки. — Ты можешь… сказать. Если я тебя расстроил. Ты должен говорить об этом каждый раз — и я больше не допущу подобной ошибки. Вэй Усянь смеется, да только вскоре смех превращается во всхлип. Он подносит сцепленные вместе руки к груди Лань Чжаня, цепляя пальцами лишь воздух. — Я скучаю по ним, — лишь говорит он, а большего и не нужно. Даже не приходится уточнять по кому именно. Должно быть, странно скорбеть по тому, кто жив-здоров и, если верить слухам, на верном пути к бессмертию. А разве может быть иначе? Вэй Усянь и сам совершенствовал дух и тело, пока не встретился лицом к лицу со смертью и не осознал, что семья куда важнее. И правда — странно скорбеть по тому, кто ещё жив, но Вэй Усянь ведь не дурак. Он знает, что однажды сожженный им мост уже не построить. Знает, что больше никогда не увидится с братом. — Я избавлюсь от заколки, — обещает Лань Чжань, когда Вэй Усянь перестает рыдать навзрыд и, в силах внимать словам, обессиленно падает ему на грудь. — Я… прошу прощения. Я лишь хотел, чтобы мой подарок напомнил тебе о старом доме. — Право, Лань Чжань, всё в порядке, — отвечает Вэй Усянь, шмыгая носом.

***

Ничего не в порядке, но, вопреки мнению Лань Чжаня, по иным причинам. Вэй Усянь, хоть и прожил много лет в Пристани Лотоса, никогда не считал её своим домом. Он вообще не знает, был ли у него собственный дом, — всегда больше привязывался к людям, нежели местам. При мыслях о Пристани Лотоса Вэй Усянь думает о Яньли и Цзян Чэне, но воспоминания слишком болезненны, чтобы цепляться за них. А когда он пытается отвлечься, вернуться во времена, когда остался один, то в памяти всплывают лишь едкие слова, вспышки молний на коже и боль в коленях. Без любимых людей дом — это не дом. Без Цзян Чэна и Яньли Пристань Лотоса — не более чем обитель ненависти к себе и свиста кнута, разрезающего воздух. «Ты — сын слуги, — говорит он. — Ты не должен быть лучше моего сына. Как ты смеешь быть лучше его? Кем ты меня выставляешь?» Вэй Усянь вздрагивает от воспоминаний. Даже сейчас голос госпожи Юй насмехается над ним. Слова не должны задевать за живое. Уроки жизни ведь не прошли даром, так? Он знает, чего стоит и что нет нужды набивать себе цену. Он окружен людьми, которые любят его таким, какой он есть. Лань Чжань напоминает ему об этом по пробуждении, во время трапез и после занятий. Обычно Вэй Усянь верит его словам. Лань Чжань не врет. Но сложно забыть то, чему он научился, когда бродяжничал на улицах Илина. Чему научился, будучи адептом ордена Юньмэн Цзян — не чужим человеком, но и не членом семьи. Даже сейчас Пристань Лотоса отнюдь не спасительный оплот, а место, где всплыла наружу бережно хранимая им тайна.

***

Иногда приезжает Цзинь Лин. Правда, всё реже и реже. Теперь он как глава ордена Ланьлин Цзинь пытается собрать вместе его разбросанные по миру остатки. Нынче ему не до ночных охот и не до шутливых разговоров с новообретенными друзьями. Подобно своему дяде, он слишком рано повзрослел. А Вэй Усянь всё пропустил. Впрочем, кто здесь виноват? Иногда Цзинь Лин приезжает и перебрасывается парой слов с Лань Цзинъи, и вот они уже переругиваются, точь-в-точь как до свержения Цзинь Гуанъяо. Вэй Усянь наблюдает со стороны, тепло улыбаясь. Глядя на них, он вспоминает о забытом детстве. О несерьезных препирательствах с Цзян Чэном, когда мир ещё не был охвачен войной. Затишье перед бурей, приход которой он почти что смог предвидеть. Иногда к ним присоединяется наследник ордена Балин Оуян, который также готовится однажды занять место отца. Да и у Цзинъи дел невпроворот. Если Сычжуй не вернется, то по достижении соответствующего возраста именно ему предстоит стать правой рукой Лань Чжаня. Вэй Усянь не хочет думать о том, что Сычжуй не вернется. Одна лишь мысль — невыносима.

***

Присутствие Цзинь Лина, бывает, навевает разные воспоминания. От них становится больно, но по иной причине — не потому, что его сын, А-Юань, до сих пор не вернулся, а потому, что у Цзинь Лина глаза Яньли, а манеры — Цзинь Цзысюаня. — Я ведь тоже сирота, — однажды признается Вэй Усянь Цзинь Лину, который лишь вполуха слушает его. Они сидят возле лотосового пруда, который разбил для него Лань Чжань. «Чтобы тебе не было одиноко», — пояснил он тогда. Цзинь Лин замирает, но ничего не отвечает. — Об этом ведь обычно не говорят? Сомневаюсь, что Цзян… что глава ордена Цзян стал бы рассказывать о таком. Разумеется, всем известно, что я — сын слуги, но не более того. — Вэй Усянь вздыхает и растягивает уголки губ в притворной улыбке. — Знаешь, мы с тобой не так уж и отличаемся. — Отличаемся, — возражает Цзинь Лин и, сдержанно фыркнув, поворачивает голову. — Ещё как. Цзюцзю¹ говорит, что вы выросли вместе, как настоящая семья. «А у меня не было и этого», — не уточняет, но явно подразумевает он. — До чего трогательно, — ворчит Вэй Усянь и прыскает от смеха, когда ловит на себе неодобрительный взгляд. — Да, я жил с главой ордена Цзян и твоей матерью, но так и не стал частью семьи. Твоя бабушка ненавидела меня. А до того, как они взяли меня к себе, я слонялся по улицам в одиночестве. Ненадолго повисает тишина. — Ты жил на улице? — Цзинь Лин окидывает Вэй Усяня совершенно нечитаемым взглядом. Тот гадает, как много на самом деле знает мальчишка. Как ужасен образ вселяющего страх Старейшины Илина и как жалок настоящий Вэй Усянь. — Неужто переживаешь за меня? — Он пытается поддразнить, но, к удивлению, его голос звучит сухо. Цзинь Лин моргает и привычно хмурится. «Да, — так и говорят его глаза. — Я переживаю за тебя, дурень». — С тех пор много воды утекло. Я уже, если честно, почти ничего не помню, — снова начинает Вэй Усянь, жестикулируя рукой. — Как видишь, я в полном порядке. — Тебе не… — Цзинь Лин осекается и заливается краской. До чего знакомо. В голове Вэй Усяня проносится сиюминутная мысль: стала бы Яньли гордиться тем, что её сын взял так много от её младшего брата? «Всяко лучше, чем от старшего». — Неважно, А-Лин! Разве тебе как главе ордена не нужно заниматься делами? Не стоит пренебрегать ими из-за меня. Приходи, как закончишь — я-то никуда не денусь. — Вэй Усянь подмигивает — к счастью, он еще в силах ответить с привычным озорством. Цзинь Лин не ведется на провокацию, но всё равно встает, качая головой. — Я вернусь, и мы поговорим. А если решишь сбежать, то я… переломаю тебе ноги! — Нашел чем напугать!

***

Иногда ему снится детство. Вэй Усянь мало что помнит. Своих родителей — лишь смутно. Вот он сидит на ослике, а рядом идут мама с папой — единственное, что обычно удается воссоздать в памяти. С жизнью на улице и того хуже. Там лишь темнота, холод, голод и страх. Но иногда, во снах, он вспоминает. Вспоминает, как взрослые упрекали его за слезы и давали объедки, если он улыбался как послушный ребенок. Вспоминает, как напуганный, один-одинешенек прятался в переулках, где его уже все знали. «Сирота, — поговаривали с осуждением. — Должно быть, у него нет родителей». Забавно: его осуждали за то, что он сирота. Будто бы он виноват, что его родители отправились на ночную охоту и так и не вернулись. А может, и правда виноват. Люби его родители по-настоящему, разве оставили бы на произвол судьбы? Будь он хорошим ребенком, разве не подождали бы еще пару-тройку лет, прежде чем возобновить ночные охоты?

***

— Вы когда-нибудь носили траурные одеяния? Как ни удивительно, вопрос задает Лань Цзинъи. Он склоняет голову и окидывает взглядом белые одеяния, которые примеряет приглашенная адептка, чей брат погиб во время ночной охоты. Вэй Усянь гадает, смог бы спасти юношу, отправься вместо него. Он не ходил ни на одну ночную охоту с тех пор, как перебрался в цзинши. — До чего смелый вопрос! — Вэй Усянь посмеивается и сам дивится фальшивости этого смеха. Лань Цзинъи в силу своей проницательности лишь щурится, бросая неопределенный взгляд. — Я не носил траурных белых одеяний вроде ваших с тех пор, как учился здесь. Верь не верь, а я был младше тебя. Лань Цзинъи фыркает и складывает руки на груди, недовольно хмурясь. Вне всякого сомнения, из всех товарищей А-Юаня Лань Цзинъи — любимчик Вэй Усяня. Он видит в нем себя в юности, когда был столь же заносчив и беспечен. Золотые времена. — Почему ты задаешь такие странные вопросы? С чего мне носить траурные одеяния? — Прошу простить за любопытство, — нехотя произносит Цзинъи, даже не пытаясь извиняться. Его слова — не более чем сухая формальность, бессознательное соблюдение традиций. — Но ведь однажды вы говорили, что не помните своего посмертия. Вэй Усянь морщится. — Я… удивлен, что ты не забыл об этом. — Я помню всё. — Младший адепт бросает мимолетный самодовольный взгляд и ненадолго замолкает. Он ведь тоже скучает по Лань Сычжую. — А если вы не помните своего посмертия, то, выходит, будто бы не прошло и мгновения? Вэй Усянь хмурится. — А если не прошло и мгновения, то, возможно, в вашей первой жизни остались те, кого вы не успели оплакать. — Цзинъи чуть ли не обличительно посматривает на него, словно и не разложил по полочкам всё, что чувствовал Вэй Усянь последний месяц. — Так почему бы вам не облачиться в траурные одеяния?

***

Тело Мо Сюаньюя меньше, чем Вэй Усяня… при жизни. Теперь уж всё очевиднее некуда. Он поднимает взгляд, чтобы увидеть лицо Лань Чжаня, не сидит так же высоко, как Цзян Чэн, во время собраний и занимает намного меньше места в постели. Мо Сюаньюй был ниже, у́же в плечах и худее. Лишь спустя много времени Вэй Усянь окончательно изучил свои новые пропорции. Мо Сюаньюй ниже ростом, и одеяния, которые раньше сидели на Вэй Усяне как влитые, собираются складками у ног. Точнее, одеяния Лань Чжаня. Раньше они были примерно одного телосложения, а сейчас Вэй Усянь мучается с застежками и завязками, которые волочатся по полу. — Вэй Ин? То ли Лань Чжань возвращается раньше положенного, то ли Вэй Усянь провел куда больше времени, чем рассчитывал, крутясь перед зеркалом в белых одеяниях. Всё равно Лань Чжаню они больше ни к чему. По словам Лань Цижэня, племянник обменял белые траурные одеяния, которые не снимая носил после смерти Вэй Усяня, на светло-голубые с белыми вставками. Голубой ему к лицу. — Ты не мог бы помочь мне подвязаться? — Сердце, никогда не принадлежащее ему, гулко бьется в груди. — Тут и правда немудрено запутаться. Лань Чжань не спрашивает Вэй Усяня, зачем тот вообще стащил траурные одеяния. Он покорно встает сзади и ловко расправляется с завязками. — Спасибо, Лань Чжань. Как тебе? — Вэй Усянь крутится вокруг себя, натягивая на лицо улыбку. — Сто лет не носил белое. — Что изменилось сейчас? — Лань Чжань с признательностью смотрит на него — одновременно ласково и обеспокоенно. — Ну… — Вэй Усянь резко вздыхает — наглая ложь едва не слетает с его губ. «Не в настроении носить черный цвет. Хотел примерить одно из твоих старых одеяний. Надеялся удивить тебя. Разве ты не хочешь взять меня прямо сейчас?» Только вот у него никогда не получалось лгать Лань Чжаню. — Я… — Вэй Усянь снова осекается, сглатывая. Лань Чжань смягчается в лице и берет его за руку в знак негласной поддержки. «Не торопись, — означает этот жест. — Я выслушаю тебя, как только ты соберешься с мыслями». — Лань Цзинъи, — наконец выдает Вэй Усянь дрожащим голосом, — напомнил мне, что я мог бы… облачиться в белые одеяния. Для стодневного траура. Я так и не почтил память… шицзе и Вэнь Цин. Лань Чжань лишь хмыкает. — Я не… — Вэй Усянь делает вдох, а затем выдох. «Просто дыши». — Я никогда не задумывался об этом. Лань Чжань, я не помню своего посмертия. Кажется, будто прошло лишь три недели. Я очнулся, а Вэнь Цин и Вэнь Нина уже нет в живых. Шицзе погибла от меча, предназначенного мне… Только вот прошло куда больше времени, но я… Он ещё ни разу не говорил столь открыто о своих чувствах и удивляется даже больше Лань Чжаня. О половине он и сам даже не догадывался… Нет, что за вздор. Он понимает собственные чувства, но наивно надеялся закопать их настолько глубоко, что те больше никогда не всплывут наружу. Лань Чжань легонько тянет Вэй Усяня за запястье, и тот безвольно падает ему на грудь. Он снова плачет. Он не должен плакать. Плачут лишь… — Ты вправе плакать, Вэй Ин, — произносит Лань Чжань, и каждое его слово гулко отдается в груди. — Я… прошу прощения. Я и не думал, что для тебя ход времени окажется совершенно другим. — Пожалуйста, даже не вздумай извиняться. — Вэй Усянь изо всех сил мотает головой, хоть прижат к груди Лань Чжаня и дрожит всем телом. — Ты ни в чем не виноват, Лань Чжань. Не смей говорить такие слова. — Но ведь ты страдал, — подчеркивает Лань Чжань и притягивает Вэй Усяня ещё ближе, касаясь его волос губами. — Если честно… не то чтобы. Но иногда на меня накатывает. — Вэй Усянь нехотя выскальзывает из объятий Лань Чжаня и, шмыгая носом, разглаживает белую ткань. — Я не хочу утруждать тебя покупкой новых одеяний. Как считаешь, эти подойдут? Лань Чжань моргает и кивает, сдержанно улыбаясь самыми уголками губ. — Более чем.

***

Совет кланов приходится точно на траур Вэй Усяня. Пребывание в Облачных Глубинах… угнетает, зато во взгляде Лань Цижэня промелькнуло что-то вроде уважения, когда Вэй Усянь впервые появился в белых одеяниях. Интересно, знает ли дядя его супруга, что он осмеливается их носить только из-за траура. Он сомневается, что смог бы одеваться в цвета ордена Гусу Лань всё время. Лань Цзинъи же одарил Вэй Усяня многозначительным, чуть ли не самодовольным взглядом, а в ответ тот скорчил гримасу. С тех пор как Лань Чжань занял пост Верховного Заклинателя, Совет кланов собирался лишь пару раз. Только поэтому в Облачных Глубинах в принципе принимают гостей. Пожалуй, в другой жизни Вэй Усянь бесконечно гордился бы Лань Чжанем и всё время вел бы себя как покорный супруг, коим всегда мечтал стать. Но вместо похода на Совет кланов он уединяется в цзинши и перечитывает свои записи о талисманах. Он сам так решил и переживает как раз из-за того, что чувствует себя… загнанным в клетку зверем. Ведь что ещё ему остается делать? Разве что пойти поприветствовать пару-тройку заклинателей из других орденов, которым на него не всё равно. Стараться не привлекать внимание главы ордена Цзян и надеяться, что они не сцепятся в очередном жарком споре. Он не уверен, что выдержит полный ярости взгляд. Особенно сейчас. Лань Чжань, напротив, сообщает, что его супруг, завсегдатай Совета кланов, в трауре. Вэй Усянь остается один. Совсем один.

***

На третий день Совета кланов дверь цзинши настолько резко распахивается, что Вэй Усянь подскакивает на месте. Громкие звуки всё ещё бьют по ушам и совсем ему не по душе. Сначала он видит фиолетовые одеяния и мрачное лицо. Затем — белое размытое пятно точно позади. — Прошу прощения, учитель Вэй, но он очень настаивал на встрече с вами! — говорит Цзинъи, чьи волосы растрепались от бега, а лицо — покраснело от напряжения. — Ничего страшного, Цзинъи. — Вэй Усянь сдержанно улыбается, намеренно не глядя в сторону того, кого подразумевал младший адепт. — Почему бы тебе не сообщить Ханьгуан-цзюну, что ко мне пришел гость? Ни к чему неожиданности. — «Ни к чему кровопролитие в Облачных Глубинах». Цзинъи мечется взволнованным взглядом между Вэй Усянем и его гостем. — Вы… Вы уверены? Я мог бы остаться и позаботиться о вашем госте. Вэй Усянь бесконечно признателен — кто бы мог подумать, что его младший адепт будет так беспокоиться о наставнике. — Право, не стоит. Можешь идти. Цзинъи хмурится, но откланивается и торопливо уходит. — Тебя что, держат здесь против воли? Вэй Усянь возвращается к своему прежнему занятию. — Глава ордена Цзян, — сухо начинает он, не подавая виду, что готов сорваться от одного лишь голоса брата. — Я в трауре. Невежливо вторгаться ко мне подобным образом. У него было предостаточно времени, чтобы смириться с чувствами, которые вызывает Цзян Чэн, и своим отношением к нему. «Он злится, потому вы относитесь к нему лучше, чем к себе, — однажды мудро подметил Сычжуй. — Думаю, он лишь хочет, чтобы вы перестали притворяться». — В каком еще трауре? — Цзян Чэн усмехается и пересекает цзинши, явно намереваясь… что-то сделать. — Почему ты в трауре только сейчас? Сам не зная почему, Вэй Усянь начинает вскипать. Он вспоминает, как однажды после перерождения Цзян Чэн намеренно спустил на него собак и как сильно разозлился, когда услышал имя погибшей по чужой вине сестры. — Я ничего тебе не должен, — отвечает Вэй Усянь дрожащим голосом. Не самая удачная фраза. Цзян Чэн ударяет ладонью по столу, а когда Вэй Усянь поднимает на него взгляд, — уже кипит от злости. Меж пальцев мерцают фиолетовые вспышки молний. — Вздор, — выплевывает Цзян Чэн, содрогаясь. — Ты совсем выжил из ума? — Что тебе от меня нужно? — Раздражение выливается в безудержную ярость. Вэй Усянь вскакивает на ноги и запускает пальцы в волосы. — Что ты здесь делаешь, Цзян Чэн? Что ещё ты хочешь услышать? Тебе мало сказанного ранее? — Почему ты в трауре? — Потому что я любил их! — Слова срываются с губ Вэй Усяня подобно искрам заново зажженного костра. Все та же боль, все те же потревоженные угольки воспоминаний, которые никак не стихнут и не потухнут. — Ты… Ты и все вокруг так и стремитесь каждый раз напомнить, что именно я убил шицзе и Цзинь Цзысюаня. Что я повинен в смерти Вэнь Цин. Будто бы я и так не знаю! Мне что, теперь нельзя скорбеть по ним, Цзян Ваньин? Цзян Чэн отшатывается. Все ошеломление, что испытывает Вэй Усянь, написано у Цзян Чэна на лице. Злость мало-помалу угасает. Вэй Усянь втягивает носом воздух. Теперь, когда он не кричит, а Цзян Чэн в кои-то веки молчит, в воздухе стоит звенящая тишина. — У тебя было тринадцать лет, — медленно произносит Вэй Усянь, окончательно успокаиваясь. — У меня — лишь месяц. — Ты… — нерешительно начинает Цзян Чэн, охваченный тяжкими думами. Раньше Вэй Усянь понимал каждое выражение этого лица. Раньше он досконально знал все особенности характера Цзян Чэна. Теперь же всё стало таким же чуждым, как и оставленный им Путь Меча. Возможно, Цзян Чэн и собирался сказать что-то ещё, но дверь цзинши снова распахивается, и внутрь, мрачнее тучи, заходит Лань Чжань, будто бы Совет кланов вовсе не в самом разгаре. Как много он слышал? Вэй Усянь тяжело сглатывает. — Цзян Ваньин, — холодно произносит Лань Чжань, — вам нельзя здесь находиться. Один из моих адептов проводит вас. — Не просьба, а приказ. Цзян Чэн, несмотря на всю ярость, не посмеет ослушаться. В конце концов, он в доме Лань Чжаня, в цзинши, куда запрещено ступать даже адептам ордена Гусу Лань. И когда Цзян Чэн наконец скрывается из виду, Вэй Усянь оседает на пол.

***

После Совета кланов Цзинь Лин приносит ему письмо. «Не дело носить траур в Облачных Глубинах. Возвращайся в Пристань Лотоса. Можешь зажечь палочку благовоний. Цзян Чэн».

***

Пристань Лотоса — мрачное место. Оно не идет ни в какое сравнение с детскими воспоминаниями, за которые до постыдного долго цеплялся Вэй Усянь. Хотя, если рассудить, он не так давно был здесь, пусть и получил весьма прохладный прием. И при мысли о правде, всплывшей тогда наружу, становится только хуже. Вэй Усянь по-прежнему облачен в белые одеяния. Его волосы крепко перевязаны фиолетовой лентой, а на голове красуется заколка в форме лотоса — подарок Лань Чжаня. Один из адептов отвешивает ему приветственный поклон и тихо произносит: «Вэй-гунцзы», что намного больше, чем заслуживает Вэй Усянь от адептов ордена Юньмэн Цзян. Не то чтобы он собирается об этом упоминать. Он до сих пор не до конца уверен, что происходящее — лишь случайное стечение обстоятельств и Цзинь Лин нигде не умудрился приложить свою руку. Если бы. — Ты приехал, — говорит Цзян Чэн, когда Вэй Усяня сопровождают в главный зал. — Хорошо. — И с этими словами вылетает наружу, легким движением запястья призывая проследовать за ним. Вэй Усянь так и поступает. Сложно смотреть на пристань Лотоса и не обращать внимания на ущерб. Ущерб, который он же сам, Вэй Усянь, нанес. Прямо или косвенно. Каждый уголок служит напоминанием тому. Цзян Чэн доводит его до комнаты, которая, возможно, была однажды его собственной, и резко указывает на дверь, мрачно поджав губы. — Ты будешь жить здесь. — Ох… — Вэй Усянь смотрит на спальню. От нахлынувших воспоминаний сердце болезненно сжимается в груди. — Я… Я не могу. — Как так — не можешь? Что ещё за вздор? — Цзян Чэн бросает сердитый взгляд. — Я приглашаю тебя в Пристань Лотоса, а ты не в силах проявить порядочность и поселиться в своей комнате? Неужели она тебе настолько противна? — Да не противна! — Вэй Усянь качает головой, и с его губ срывается слабый смешок. — Лань Чжань взял с меня обещание, что я… постараюсь избегать мест, воспоминания о которых слишком болезненны. Чтобы я не натворил никаких глупостей в одиночку. — И? — А Пристань Лотоса… — Вэй Усянь делает вдох. «Говори как есть». — Каждый раз глядя на Пристань Лотоса, я вспоминаю, что изначально её разрушили по моей вине. Моя старая комната так изменилась. А я ведь не железный, Цзян Чэн. — «Вот. Сказал как есть». Цзян Чэн недоверчиво смотрит на него. — Ты думаешь, будто виноват в том, что Пристань Лотоса разрушили. — Разве нет? — Вэй Усянь озадаченно хмурится. — Так все говорили. Ты не помнишь? Сам был того же мнения, да и… шицзе никогда не отрицала. — Какой же ты дурень, Вэй Усянь, — говорит Цзян Чэн, обхватывает его за плечи и прижимает к себе. Вэй Усянь понимает, что теперь Цзян Чэн выше. — Дурень, каких поискать. Ты по-прежнему винишь за это себя? — А ты разве нет? Объятия становятся ещё крепче. — Пожалуй, раньше так и было, — соглашается Цзян Чэн, — но тогда я… злился. Всё ещё злюсь. Правда, злиться на тебя намного сложнее, когда ты злишься в ответ. Как… — он осекается и, зардевшись, отстраняется. — Как в старые добрые времена. Вэй Усянь смеется и вздыхает. — И правда. Раз уж ты не поленился подготовить мне комнату, так и быть — останусь здесь. Иначе из меня получится ужасный гость, верно? — Ты не гость, дурень. — Цзян Чэн пристально смотрит на него и выглядит уже не столь… угрожающе. — Ты — моя семья. «Семья».

***

Наутро Вэй Усянь в одиночку приходит в храм предков, зажигает палочку благовоний и опускается на колени. Он кланяется Цзянь Фэнмяню и Юй Цзыюань. Теперь он понимает, что родители из них вышли так себе, но все равно считает их семьей. В конце концов, они его вырастили. Он кланяется Яньли и еле слышно рассказывает ей истории о Цзинь Лине, чувствуя, как глаза щиплет от слез. И, наконец, кланяется Вэнь Цин, у которой нет ни усыпальницы, ни места для скорби и ни единой живой души, что знает о её существовании. — Прости, — говорит Вэй Усянь, закрывая глаза, — и спасибо.