Балансируя на грани

Одиннадцатилетнего Драко Малфоя можно было сравнить с конфетами Берти Боттс. Моментально привлекают внимание к себе, но с сюрпризом. И никогда не знаешь, какой вкус тебе попадется. Будет ли это сладкий апельсин или же нечто совсем другое и абсолютно омерзительное на вкус. Таким был и белокурый красивый мальчик с удивительным цветом глаз. Все зависело исключительно от его настроения. И случайная встреча в стенах Хогвартса могла оставить после себя как приятное впечатление, так и совсем неприятное. Но при обоих случаях — это не вселяло настоящей тревоги. Его воспринимали просто таким, какой он есть. Заносчивым аристократом и избалованным ребенком. И Гермиона Грейнджер, с львиной яростью вступающая с ним в спор каждый раз, когда ей казалось, что он делает что-то не так, в глубине души надеялась, что однажды он вырастет и перестанет быть таким засранцем. Тринадцатилетнего Драко Малфоя можно было сравнить с первой игрой в квиддич. Азарт, опасность, восхищение со стороны друзей и первая тревога со стороны недругов. Драко не желал менять свои взгляды, и стало совершенно очевидным, что ростки нездоровой злобы и пренебрежения к не таким, как он — это его настоящее внутреннее состояние. Гермиона Грейнджер по-прежнему вступала с ним в спор, но все чаще его проигрывала. Его оскорбления стали жестче, а действия непредсказуемее. И в какой-то момент она начала его даже опасаться. А в конце года, когда он попросил отца настоять на казни прекрасного гиппогрифа, она и вовсе его возненавидела. Шестнадцатилетнего Драко Малфоя можно было сравнить с бутылкой дорогого шампанского. Все хотели провести время в его компании, но позволить себе это могли лишь избранные. Красивая этикетка, изысканный вкус, но если встряхнуть… Никто не хотел знать, что будет, если его хорошенько встряхнуть. Его сердце и душа были целиком и полностью отданы кромешной тьме. Но никто будто бы не замечал этого. У Малфоя-младшего по-прежнему были единицы настоящих друзей и толпы тех, кто хотел бы ими стать. Восемнадцатилетнего Драко Малфоя больше не нужно было ни с чем сравнивать. Он стал воплощением самых гнусных пороков. Он был бывшим Пожирателем смерти и абсолютно точно гордился этим. ОНА ЭТО ЗНАЛА. На тот момент она уже не пыталась его перевоспитывать и старалась держаться на приличном расстоянии, стоило завидеть его на горизонте. Малфой стал жесток и беспощаден. И ему никогда не было стыдно за свое поведение, как бы далеко он ни заходил. Оставить Невилла без штанов посреди обеденного зала, чтобы все увидели его белоснежный зад и гениталии? Он находил это забавным. Опоить девчонок с Пуффендуя, чтобы они, находясь не в себе, готовы были дать в любом месте и при любом количестве любопытных глаз? Что же, они сами в этом виноваты. Такое наивное доверие, как пить с слизеринцами в одной компании, должно быть наказуемо. И, конечно, все это он делал не своими руками. Ему и не нужно было марать свои изящные аристократические руки. Всегда находилась толпа желающих воплотить в жизнь его самые безумные фантазии. Внутри него плескалась лютая ненависть ко всему, что не соответствовало его представлению о качестве. И Гермиона Грейнджер всегда была в числе неликвидного товара. Он ни в какую не принимал чужую точку зрения, если она не была похожа на его. Никакого компромисса и исключений. Казалось, будто бы он намеренно избегал света, предпочитая плескаться во тьме. Драко не позволял слабости себе и не прощал их другим. Всегда собранный, вылизанный и готовый в любую минуту испортить день каждому, кто окажется в его немилости. Когда-то Гермиона надеялась, что после войны все изменится. Станет легче, безопаснее, но она глубоко заблуждалась. Потому что выиграть войну не означало закончить ее. И он объявил эту войну ей. В самый первый день, когда их взгляды на секунду столкнулись в Хогвартс-экспрессе. Она по губам прочитала, как он назвал ее «сукой». Для него она была самым реальным воплощением того, что он ненавидел и презирал всеми фибрами своей души. Той, которая, так или иначе, принесла войну в его идеальный мир. В тот день, когда ей пришла идея вернуться в Хогвартс и закончить обучение, она себе представляла все совсем по-другому. Она просто хотела вернуться в то место, где была счастлива. Где обрела друзей, силу и уверенность в себе. Она мечтательно закрывала глаза и вновь ощущала запах старых фолиантов, слышала скрип пера, а на языке ярко ощущался вкус ее любимого шоколадного пудинга. Вот эти вот самые мелочи делали ее счастливой. И она решилась это повторить, но все ее надежды рассыпались в одно мгновение. Она не ожидала его увидеть. Его не должно было быть ни в том поезде, ни уж точно в стенах Хогвартса. Сукин сын ускользнул из лап правосудия, прикинувшись невинным парнем, родители которого попросту не оставили ему выбора. Сами же они скрылись из страны, так как кроме Азкабана, их в магической Британии не ждало больше ничего хорошего. Он в одночасье из мерзавца превратился в жертву обстоятельств, да еще и брошенного родителями. Какая чушь! Почему никто, кроме нее, не видел, КАКОЙ он на самом деле? О Драко Малфое писали много и часто. Его самодовольная улыбка украшала первые страницы не только Пророка, но и всех новостных изданий. Конечно, ведь помимо того, что его оправдали, он стал самым молодым наследником огромной империи Малфоев. Ему принадлежало теперь все, что выстраивалось веками. Тогда как другие дети Пожирателей выплатили огромные компенсации семьям погибших, его денежки находились в целости и сохранности. Гермиона никогда не считала чужие деньги, но, черт возьми, это было вне ее понимания. Как так вышло, что он не потерял абсолютно ничего? Ни в каком месте ему не прилетело бумерангом. Это было до неприличия несправедливым. Мотивы возвращения в Хогвартс также оставались неясными. Зачем он вернулся? Он до конца жизни мог позволить себе не работать и тратить, тратить, бесконечно тратить свое богатство. Еще бы и правнукам осталось. Но он вернулся, опалил ее ненавистью, измазав тем самым собой, и она поняла, что никакие скитания по лесам не сравнятся с тем, что он собирался сделать с ней. Он будет ее уничтожать. Медленно, растягивая удовольствие. Ежедневно. И он уж точно не покушался на ее жизнь, как таковую. Нет — это было ему не интересно. Его грязные руки собирались дотянуться до ее души, чтобы разорвать ее в клочья. Рвать, топтать и, в конце концов, превратить в ничто. Почему, когда, казалось бы, все закончилось, ей снова нужно кому-то доказывать, что она тоже достойна быть здесь? Что она ничем не хуже других? И есть ли у нее силы противостоять ЕМУ? Единственное, чего она так отчаянно желала, пройдя через столько испытаний — это спокойствия и мира. Это было сродни жизненной необходимости, как вода и еда. Гермиона была опустошена, как морально, так и физически. И, сколько бы не бездельничала летом в компании друзей, внутренние силы никак не желали восстанавливаться. Значит, решила она, ей необходимо найти цель, которая будет занимать все ее свободное время, но также приносить удовольствие. И этой целью стала возможность снова с головой уйти в учебу. И она не может позволить себе быть раздавленной высокомерным ублюдком, который уверен, что мир крутится исключительно вокруг него и ему подобных. В первый раз им предстояло столкнуться на совместном уроке по зельям. Нет, конечно, они виделись за едой, в коридорах, но мельком. Гермионе удавалось скрыться раньше, чем он успевал сказать хоть слово. А язык у него явно чесался. Как назло их факультеты оставили вместе. Снова. Зачем-то. Но, когда Грейнджер только заикнулась, что было бы неплохо им все-таки учиться теперь раздельно, как ее тут же осадила не кто иной, как любимый профессор Минерва Макгонагалл, ставшая директором. — Мисс Грейнджер, это правило останется неизменным. Позвольте мне самой решать, как выстраивать рабочий процесс в стенах этого здания, — хмуро глянула на нее профессор, поправив очки на переносице. — Все заслуживают второго шанса. Многие из них не виноваты, что родители сделали неверный выбор. Я думала, вы мудрее. «Только не им. Они этого не заслуживают». Хотелось крикнуть ей в ответ, но она проглотила слова. Потому что, откровенно говоря, ее не напрягали они. Ее напрягал конкретно ОН. — Половина студентов Слизерина дети Пожирателей смерти. А некоторые из них сами ими являются. Мы же воевали против них. Возможно, моя палочка даже убила кого-то из их близких. Я не могу просто сделать вид, что ничего не произошло. — Гермиона предприняла последнюю отчаянную попытку достучаться, но по глазам профессора поняла, что все без толку. — Вопрос закрыт, — сухо ответила Минерва, поджав недовольно губы. — Я все прекрасно понимаю, но поймите и меня тоже. Факультеты Когтевран и Пуффендуй неразрывно связаны между собой со дня основания школы волшебства. Так же, как и Гриффиндор со Слизерином. В конце концов, я не могу решать этот вопрос единолично. Нужно созывать совет. Неужели это действительно настолько серьезная проблема? — Она внимательно посмотрела на любимую ученицу, поправив бумаги на столе. — Нет, — отрицательно покачала головой Гермиона, уверенно встречая взгляд директора. — Это действительно не столь большая проблема. В конце концов, я и не через такое прошла. Переживу и это. Последняя фраза все-таки была брошена с толикой горечи. Возможно, если бы Гарри и Рон были с ней здесь, эта ситуация была бы менее значима для нее. Возможно, она и внимания на нее не обратила бы. Однако они не вернулись с ней в Хогвартс, решив отправиться в странствия по миру. Им хотелось свежего воздуха, свободы, чтобы кровь бурлила от новых ощущений. Душные кабинеты, бесконечные рефераты, нудные лекции их совсем не привлекали. Что же, они никогда и не были прилежными учениками. Она уважала их выбор, но с ними не отправилась. Это был первый раз, когда они добровольно разделились. И сейчас она ясно осознала, насколько сильно их ей не хватает. — Гермиона, — Макгонагалл впервые обратилась к ней по имени. Это было настолько непривычно, что она удивленно замерла возле двери. — Что с вами случилось? Раньше вы были другой. — Со мной случилась война, директор. Больше ей нечего было ответить. Это было чистой правдой. Она изменилась в силу обстоятельств. Ей и самой хотелось вернуть легкость и беззаботность, но ни черта не получалось. Война оставила слишком много трупов позади себя. Вокруг и везде было горе. У каждого дома и сразу в двух мирах. Куда бы она ни пошла, она натыкалась на заплаканные глаза и опущенные руки. Это сводило с ума. Наверное, ее возвращение отчасти и было попыткой вернуть свою жизнь назад. Плевать. Она все вытерпит. Она со всем справится. Это была ее мантра, которую она повторяла каждый раз, когда надежда угасала. И становилось легче. Всегда. В класс зельеварения она пришла хоть и раньше времени, но одной из последних. Задние места, как всегда, были заняты студентами змеиного факультета. От них было столько шума, что она удивлялась, как они только слышат друг друга в таком гаме. — Гермиона, — крикнул Невилл, помахав рукой. Он уже занял им места и, увы, не самые лучшие. Скорее худшие из всех возможных. Конечно, мало кто из ее родного факультета хотел, чтобы в спину им дышали богатенькие аристократы, презирающие всех и вся. Но, видно, Лонгботтома это не смущало вовсе. Он умудрился сесть сбоку от Малфоя, который о чем-то шептался с Забини. Либо он ее еще не видел, либо сделал вид, что не замечает. Это было обманчивое чувство. Гермиона аж скрипнула зубами от негодования, что им придется сидеть так близко, но делать было нечего, пришлось идти. Просто прекрасно. Их разделял всего лишь узкий проход. Считай — ничего. Сев за парту, она тут же перекинула копну густых волос на левый бок, тем самым отгораживаясь от самой большой занозы в заднице в своей жизни. Вытащила принадлежности и села в пол-оборота, чтобы максимально быть к нему спиной. Она только облегченно выдохнула, как услышала ненавистный голос: — Эй, грязнокровка? Когда это ты стала одеваться, как портовая блядь? Неужели чудо случилось, и кто-то наконец-то тебя трахнул? Противные смешки послышались со всех сторон. Змеи жаждали представления и в классе стало до невозможного тихо. — Оставь ее, Малфой, — зло выкрикнул Невилл. — Нормально она одета. На своих бы однокурсниц посмотрел. Вот где истинное падение нравов. — Совсем охренел, Лонгботтом? — Возмущенно завизжали слизеринки, на этот раз под смех гриффиндроских столов. — Не зарывайся, неудачник. Уже забыл, что случилось позавчера во время ужина? Можно повторить. Невилл сразу поник и покраснел до кончиков волос. Несмотря на то, что он тоже очень сильно изменился после войны, став храбрее и увереннее в себе, ему все еще сложно было отражать словесные нападки. Это не было его сильной стороной. Гермиона ободряюще пожала его руку под столом. Отвратительно. Как можно так унижать людей? Как только он не захлебываются собственной гнилью? — Что молчишь, грязнокровка? Вся отдалась воспоминаниям? Тебе же ничего другого не остается. Едва ли это повторится в ближайший год. Шрамоголового нет, Уизела тоже. Небось, отсасывает ему день и ночь напролет. «О да-а, Гарри, сильнее, глубже, я весь горю» — передразнил он Рональда. Вышло плохо, но слизеринские столы взорвались от хохота. — Тебе даже с ними места не нашлось, — печально констатировал он, разводя руками. Почему это гребаная лекция все никак не начнется? Грейнджер из последних сил сдерживала себя, чтобы не налететь на него с кулаками, но Малфой, похоже, только входил во вкус. Она чувствовала его липкий взгляд на себе. И ей сразу захотелось помыться. — Эй, народ, а по-честному, кто бы хотел трахнуть Грейнджер? — Я не против, — голос принадлежал Теодору Нотту. — Из собственного опыта знаю, что за маской скромности и простоты, как правило, скрывается настоящая изголодавшаяся фурия, которая прыгнет на твой член быстрее, чем ты снимешь штаны. Грейнджер, я даже готов на ужин тебя сводить ради перепиха. Как тебе такое предложение? — Фу, блять, Нотт, это хуже, чем отвратительно, — противно протянул Драко. — Ты гребаный извращенец. Я умираю только от одной мысли, что грязнокровная сучка до меня дотронется, а ты готов еще и наблюдать, как она ест. Это уже на грани, друг мой. Ты бы проверился. Невилл так сильно сжал ее руку, что она поморщилась от боли. Это действительно уже выходило за все рамки. Он унижал ее публично, вынуждал вступить в перепалку, и она до последнего не хотела доставлять ему такое удовольствие, но, обведя взглядом своих однокурсников, она увидела жалость в их глазах. Они жалели ее. Жалели, а значит, слушали болтовню проклятого Малфоя, который никак не хотел затыкаться. Для нее она ничего не значила, но для других… И тут что-то натянулось внутри нее, а затем со свистом лопнуло. По всей видимости — ее терпение. Рано или поздно все заканчивается. Потому что, если два человека вынуждены видеться, находиться на одной территории и хотя бы у одного из них так и не погасло что-то внутри, в данном случае ненависть, эту бомбу разорвет, но уже с такой силой, что без жертв не обойдется. В груди у нее начало образовываться жжение. Это была ярость, которую она душила все это время. Потому что это бесполезный порыв, который ни к чему хорошему никогда не приводил. И она вырвалась на свободу. — А тебе то что, Малфой, до моей личной жизни? Любишь копаться в чужом белье? Смотри, как бы твое не разворошили. А вот там точно много чего интересного найдется. — Она все-таки повернулась к нему, одаривая самым жестким взглядом. Война — читалось в их глазах. До полного уничтожения друг друга. Он лениво, опустил взгляд на ее ноги, и она едва не сорвалась, чтобы поправить юбку. Он специально это делает. Сеет сомнение, что с ней что-то не так. — Мерлин, Грейнджер, если тебе нужна работа, так и скажи. У меня на кухне всегда найдется место и для тебя. Начистить кастрюли до блеска или выбросить мусор. Все, как ты любишь и чего стоишь. Гермиона отмахнулась от последней реплики Малфоя, специально проигнорировав ее, и повернулась к Нотту, который вальяжно раскинулся на стуле, заложив руки над головой. К своему собственному неудовольствию она почему-то первым делом заметила, что Теодор выглядит чертовски хорошо. Особенно, если учесть, что семья Ноттов сейчас находится полностью под колпаком у Министерства. И Нотту-старшему грозит по меньшей мере пятнадцатилетний срок в Азкабане, но по всей видимости сына это не очень заботит. Бесстрастный взгляд темноволосого слизеринца столкнулся с ее изучающим и он едва заметно улыбнулся краешками губ. Играть грубо, почему-то резко расхотелось, но и спустить на тормоза его насмешку она не смогла. — Спасибо, Теодор, за предложение, но я ужинаю только с победителями, а не проигравшими, — она послала ему самую виноватую улыбку, все-таки ожидая гневной тирады, но он лишь усмехнулся, обнажив белоснежные зубы. — Один-один, Грейнджер, — неожиданно отослав ей в ответ воздушный поцелуй. Она видела, как Малфой недовольно прищурился, наблюдая за ними. В классе неожиданно стало душно. Захотелось расстегнуть пуговицу на мантии, но она пересилила себя. Вместо этого закатала рукава белого свитера и достала из сумки бутылку воды со вчерашнего ужина. Медленными глоточками выпила почти половину и чуть не поперхнулась. Малфой до неприличия пристально смотрел на нее. Жадно, ненасытно, и уголки его губ внезапно растянулись в подлой усмешке. Пить резко расхотелось и она в ужасе посмотрела на бутылку. На первый взгляд все было в порядке. Крышка открылась слишком просто. Моментальное осознание своей глупой ошибки. Ей всегда нужно было приложить усилие, чтобы открутить ее. Но сейчас все было слишком легко. Она так хотела пить, что даже не обратила на это внимания. Вода комом встала в горле, хотя уже давно была у нее в желудке. Где она оставляла ее? Да нигде. За исключением своей комнаты старосты. И делила она это двухэтажное помещение с четырьмя комнатами с Блейзом Забини, лучшим другом Драко Малфоя. Паника накатила с головой. Дыши. Вот так. Вдох-выдох. У них с Блейзом, несмотря ни на что, были в целом приемлемые отношения. Он не трогал ее, а она его. Он единственный, кто никогда открыто не враждовал с ней. Он был как будто выше всего этого. Ей всегда казалось странным, что его могла связывать с Малфоем дружба. Забини проигрывал ему только во внешности, и то не факт. Но в остальном был лучше его. Лучше их всех. Порядочный. Спокойный. С чувством юмора. Никогда не опускающийся до уровня оскорблений. Настоящий аристократ. Нет. Это не он. Он бы так не поступил. Гермиона тоже кое-чему уже научилась. Она начала понимать людей, видеть их сильные и слабые стороны. Она не выходила из комнаты, так как у Забини были друзья. Этот вопрос они решили с Блейзом еще в первый день. Все внутри нее кричало не соглашаться, но ссориться не хотелось, поэтому она уступила его просьбе. Разрешила слизеринцам ошиваться у них в гостиной и по всей видимости поплатились за это. Один раз. Она покинула свою комнату только один раз на пару минут, чтобы почистить зубы. Дура. Какая же она идиотка! Она прислушалась к себе, приложив ладонь к груди. Пока все было нормальным помимо бешено бьющегося сердца. Если бы ее хотели отравить, уже бы подействовало. А может, она накручивает себя и нет повода для паники? Но Малфой был слишком доволен собой. Больше, чем когда-либо. И это не просто совпадение. Дверь с громким хлопком закрылась, и в класс влетел профессор Снейп. Комната тут же погрузилась во мрак. — Закончили пустую болтовню, и открыли книгу на шестнадцатой странице. Сегодня мы будем изучать магические свойства верстора. Кто может ответить, что это такое? И для чего он используется? Гермиона тут же подняла руку, только вот отвечать на вопрос она не собиралась. — Да мисс, Грейнджер, слушаем вас. Я даже не ожидал увидеть руку кого-то другого. — Мне надо выйти. Пожалуйста. Он смерил ее таким уничтожающим взглядом, что в любой другой раз она бы стушевалась, но сейчас ей жизненно важно было оказаться в коридоре. С ней, определенно, что-то происходило, и это была уже далеко не паническая атака. Потому что сознание просто вмиг стало легким и расслабленным. Будто бы они с Джинни выпили бутылку ягодного вина на заднем дворе Норы, которую они выстраивали заново все лето. Глупо хихикая, лежа на траве под палящим солнцем, они представляли, что валяются где-нибудь на морском пляже в окружении знойных красавчиков, которые голодными взглядами пожирают стройные тела двух молодых ведьм. По правде говоря — это была фантазия Джиневры, но в тот момент Гермионе это глупым не показалась. Скорее, наоборот. — Минус двадцать баллов гриффиндору за неуважение. У вас было достаточно времени, чтобы успеть сделать свои дела, мисс Грейнджер, — голос стальной, неумолимый. — Но профессор… мне действительно очень надо, — она почти захныкала, прекрасно понимая, как жалко это выглядит, но Снейп и глазом не повел. — Еще одно слово и вы вообще потеряете право посещать мои лекции. Вам все ясно? Дальше он продолжил вещать о свойствах, но Гермиона никак не могла сконцентрироваться на его словах. С каждым глотком воздуха у нее все сильнее пересыхало горло, а неконтролируемый жар начал охватывать все тело. Она приподняла волосы с шеи, чтобы кожа хоть чуть-чуть остудилась. Мокрые прядки волос тут же прилипли к пальцам. Она громко вздохнула, и Невилл с немым вопросом уставился на нее. — Что не так? — Одними губами, чтобы не привлекать внимание профессора, от которого Лонгботтому всегда доставалось больше других. — Я не знаю, — снова со вздохом, ответила Грейнджер. — Мне нехорошо. Кажется, они что-то подмешали мне, указала она головой на сидящих сбоку, облизнув потрескавшиеся губы. Новый прилив жара вынудил ее приподнять под партой свитер и приложила руку на этот раз к животу. На секунду стало легче, но затем все вспыхнуло внутри еще мощнее и ярче. На стол неожиданно приземлилась записка. Грейнджер трясущимися руками взяла ее в руки и раскрыла. «Ну что, течешь, сучка?» Грязные, пошлые слова от грязного человека. Совершенно очевидно, что он подмешал ей какой-то возбудитель. Она горько хмыкнула, поворачиваясь к нему. На лице ни одной эмоции, но его заинтересованность выдают глаза, которые даже при таком неярком освещение горят. Ему нравится наблюдать ее растерянность. Он жадно считывает с нее каждую эмоцию, которая появляется на лице. Как она мучается, распадаясь на тысячи мелких частиц. Она облизнула пересохшие губы, и он проследил за этим жестом, оскалившись. Его глаза обжигают чем-то новым для нее, но времени думать об этом нет. Она отворачивается и с силой сводит колени вместе. Внизу уже не горит, а пылает, причиняя боль. Гермиона действительно вся мокрая и понятия не имеет, как это остановить. Ей становится дико стыдно за свое поведение. Но ведь это же не ее вина? Правда? Это все Малфой со своей грязной игрой. От бессилия и чего-то еще, хочется застонать громко, протяжно, но она прикусывает губы до крови. Желание дотронуться до кого-то, почувствовать тепло другого тела, становится просто отчаянным. Она переводит взгляд на Невилла, но тут же отдергивает себя. Он потом год будет шарахаться от нее, неловко пряча взгляд. У нее и так мало друзей здесь. Она не может потерять и его. Голос профессора Снейпа такой густой и завораживающий. Почему она раньше этого не замечала, что у него идеальный голос? Великий Мерлин, о чем она думает вообще? С силой ущипнула себя за бедро, чуть притупляя жжение внизу живота. На стол приземлилась еще одна записка. Она настолько стремительно схватила ее, что услышала смешок. «Я могу помочь. Только попроси». Она с силой комкает записку и кидает на стол. Никогда в жизни она его ни о чем не попросит. Лучше умереть на месте, чем обратиться к нему за помощью. И судя по всему, она близка к своей смерти. Сердце колотится, как бешеное. Ей не хватает воздуха. Единственное желание — прикоснуться к кому-нибудь. Она знает, что ей станет легче, чувствует это. И, собрав оставшиеся силы в кулак, она с шумом отодвигает стул, вскакивая на ноги. — Немедленно займите ваше место, мисс Грейнджер, — раздается свирепое шипение Северуса. — Простите профессор, мне… действительно плохо. Я… потом объясню, — она делает шаг в сторону, но ноги подкашиваются и она хватается за соседний стол рукой. Они встречаются взглядом с Малфоем и она понимает, что уже никуда не дойдет. Голова шумит от каких-то непонятных звуков. Уши начинает закладывать, будто кто-то постепенно убавляет звук на телевизоре. Ее всю трясет. Сердце вот-вот разорвется в груди. Ощущение, что оно у нее уже остановилось, и кто-то огромной иглой всадил ей адреналин, заставляя кровь снова бежать по венам. — Попроси, — едва слышно повторяет он, явно наслаждаясь происходящим. Сидит, как король, сложив руки на груди. Впитывает в себя ее безумный взгляд загнанного зверька. Наслаждается этой агонией. Она делает вдох и смотрит на губы Малфоя, приближаясь к нему. Он ликует. Весь его напыщенный вид кричит о том, что она проиграла. И сейчас настанет первый ее крах, самый позорный из всех, что с ней случались до этого дня. Вся школа будет судачить, что она сама полезла к нему. Она сама его захотела. Прямо на уроке, наплевав на все правила приличия. И уже балансируя на грани практически полностью утерянного сознания, она переводит взгляд на Блейза, который явно не понимает, что происходит, но уже знает, кто в этом виноват. Он насторожен, но сидит молча, ждет, что будет дальше. — Прости, Забини. Просто… помоги мне. С этими словами она резко наклоняется вперед, практически распластавшись на коленях у Драко, и притягивает Блейза за изумрудный галстук ближе к себе. И, так и не дав сказать ему ни слова, жадно целует в губы. Со всей накатившей страстью, отнимая у него воздух. Его губы мягкие и полные. Сейчас она жалеет только об одном — что не сделала этого раньше. Ей все равно, что ошарашенный слизеринец не отвечает на ее поцелуй, ей без разницы, что кричат однокурсники, и ей абсолютно плевать, почему Малфой, который секунду назад был так расслаблен, теперь крайне напряжен. Закрывая глаза, она видит, как сжалась его челюсть и нервно дернулся кадык. Все. Это. УЖЕ. Неважно. Наконец-то ей становится хорошо, а затем еще лучше, так как в области сердца все взрывается ярким фейерверком и такая боль пронзает тело, что она больше не в силах сделать новый глоток воздуха. Покрываясь холодным потом, ее тело обмякает и она падает, моментально отключаясь.