Rosen Ross: у смерти серебряные крылья

…и если бы от нее сбежать, как-то вырваться, нет, не вырвешься; она крепче любых оков, зла и всесильна, беспробудна и беспощадна; тьма закручивается по спирали как штопор, как бездонный глубокий колодец, в который он падает, и за ее стенами не видно лиц, только тысячи голосов, сливающихся в жуткий гремящий рев, как будто бы топорами разрубают сотни людей на части; кто-то кричит откуда-то снизу немыми губами его имя, когда земля разрывается от воя, от которого глохнут уши, земля орет голосами грешников, и раздается клокочущий гул; не забыться, всюду черные стены, а его утягивает бесконечное страшное падение под гремящий рев, ниже и ниже; он один, он обречен, и мглистые стены под его пальцами — всего лишь липкие комья земли; у него больно изранены руки, и кровь мешается с грязью на ладонях, предвещая заражение, он весь испачкан; со страшной силой падает вниз, со свистом рассекая воздух, и легкие полны неотмываемой черной пыли, въевшейся в его мышечные ткани; он умирает заживо, летя, не издавая ни звука; ревущая воронка крутится штопором по спирали; от падения голова кружится, он все потерял… Глаза его смотрят вниз, в дыру, где стоит бы поискать преисподнюю, где он, наверное, и окажется, когда станет совсем беззащитен, и его совсем поглотит мрак. Но он ошибается. На дне дьявольски вертящегося колодца, стремящегося его засосать, вырастают огненными цветами два огромных круглых желтых глаза, загораются, как свеча от спички, это сам Дьявол… говорит с ним далеким забытым голосом, с хрипотцой: … — Леви. …И его глаза раскрываются. ***       Как тихо.       Зловеще тихо.       После разноголосого воя грешников отупляющая тишина давит молотком на мозги.       Сердце колотится как бешеное — под горлом, под воротником рубашки — а веки набиты сонными песчинками. Подташнивает.       Все вертится: стол, пол, побелка на потолке, серовато-голубые стены, два шкафа, диван. Мышцы гудят, словно от ударов молотка по костям, боль приводит в чувство, как кнут непослушную собаку.       Совершенно не отдохнул. Вроде спал, а по ощущениям, разбился с огромной высоты. Только не в лепешку. Живой еще. Пока.       Леви напряг плечи, отвел назад резко — позвонки хрустнули, и провел короткую разминку: согнув руки в локтях, начал поворачиваться в разные стороны, хрустя костями, движениями отрывистыми, короткими; затем несколько поворотов головой. Вот рань же. Часов так четыре-пять навскидку.       Это всегда так — нет солнца, пока высоко не взойдет, светлеет небо.       Леви засиделся над отчетом о последней вылазке: составлял описи пропавшей провизии, не доехавшей до перевалочного пункта, подсчитывал количество потерянных клинков и съеденных газовых турбин. Слитные куски узких черных строк змейками покрывалили белые страницы; Леви приподнял их, не вчитываясь. Такая мура вообще. Ее перечитывать, а тем более переписывать, просто противно. Стальная чернильница открыта, так, а ручка… где ручка? Оглядел стол с кипой документов, пошарил рукой между ними. Повернулся на кресле. Ручка скатилась и лежит на линолеуме, о нет; о нет, на его посверкивающем дубовом паркете остались безобразные чернильные капли.       — Блять.       Перегибается через подлокотник. Отлично, пора провести новую уборку.       Спуститься к себе.       Сделать зарядку.       Заварить кофе.       Принять душ.       Сменить рубашку.       Налить кофе.       Опять подняться.       Не мешало бы чего-нибудь съесть.       Так, и уборка. Начнем со святого.       Отодвинувшись от стола, Леви на ходу потер сонные глаза руками. Паркет поскрипывал под его шагами.       В коридорах темень, но Леви хорошо знает каждый уголок своей конуры. Изводи себе преспокойно литры чернил, как какой-нибудь вшивый секретарь, да сиди себе в свое удовольствие. Ска-а-зка. Без вылазок, бывало, он и месяцами не выбирался из опостылевшей конторы. А большую часть его великих трудов сплавляли, как шлак, в бумажные хранилища, где они годами покрывались пылью и паутиной. По крайней мере так ему это виделось, потому что больше они нигде не всплывали.       Вода булькает в ведре, струя льется из настенного крана над сливным отверстием. Леви достает из шкафчика в полутемной каморке арсенал уборщицы: фартук, косынку, перчатки. Швабру.       Другой бы на месте Леви тупо вытер бы пятна; но нет, Леви отмывает весь пол. Для него лишняя уборка, как лишние деньги для торгаша. Она — никогда не лишняя.       Поставив ведро с лязгнувшей ручкой на пол, Леви насыпал в воду порошок «Свежесть» — нихера он не свежий, пахнет мятным ароматизатором, из какой гадости его производят, вопрос тот еще. Мыльные хлопья развести и то дешевле, и пены больше, а фунт порошка пару серебряных стоит. Это в пересчете на бронзовые шестьдесят штук. Дороговато больно для хренового порошка. Но, конечно, Леви не был бы собой, если б не бухал перекиси водорода в воду для мытья. Кто-то однажды неосторожно ляпнул при нем, что ей ополаскивают руки хирурги, перед тем как сделать операцию пациенту. Леви интерпретировал по-своему: перекись, значит, хорошо уничтожает микробов и всякую гадость. Значит, помещение с ее помощью можно и продезинфицировать. Попробовал — нравится. Воздух такой свежий становится, как первый морозец после осенних деньков. Дышать легче.       Отмыв кабинет, Леви открыл окно и подставил себя прохладному утреннему воздуху. Помытый пол просохнет, и тогда он спустится вниз, к себе. Часто бывало, Леви не выходил из конторы, погрязая в рутине и... с невнятной грустью вздыхая о следующей вылазке. Другие такому ужаснулись бы, а для Леви… вылазки как свобода, как возможность размять затекшие мышцы, и ослабить брякающую цепь. Никому бы никогда не сказал, но мир для него, приличный и относительно упорядоченный, тесен. Он в нем чужой. Сколько бы лет ни прошло, а все равно никак до конца не свыкнется и всюду чувствует себя чужаком — то ли мыслит иначе, то ли люди, подходящие ему, не находятся. То ли его характер упрямого единоличника, который куда сильнее чем он сам, отталкивает от него других — а Леви и не горит желанием приближать к себе нечто недостойное и не соответствующее его моральным требованиям. Леви бы вряд ли смог найти себя толком в роли кого-то другого, кроме капрала: смешно даже представить себя в роли метрдотеля, учителя, врача или официанта, уборщика или отмывателя тарелок, или еще тому подобное дерьмо, чем там промышляют обычно люди. То ли дело на вылазке. Хлещущий ветер, скорость, риск, ощущения обостряются, даже разум яснее мыслит. И Леви уже не совсем капрал: он — рубящая сила. Холодная молния, блеск мечей в потоках сгорающей крови. Он — сама Смерть, он быстрее ее на шаг. Жаль лишь, что когда оборачиваешься, забыв обо всем в пылу схватки, видишь одни вереницы трупов, отдавших души. Если. Находятся. Мертвые разведчики. Подростки, бывшие дети. Юные лица с невидящими глазами. Врезаются в память почему-то. Их никак из себя не выжечь, а по ночам снятся чьи-то стоны в серой непроницаемой пелене забытья. Земля забирает их себе, но Леви не может простить. Они же были с нами. Были рядом с ним. Потому и срезает эти нашивки — чтобы не совсем канули, как капли в море из трупов, погибших за человечество. Погибших, будто бы их и не было, будто их, как призраков, забрал с собой лютый ветер. А в городе их приветствовала толпа — всегда невесело. Оно и понятно, родители не радовались останкам членов семьи. Если повезет. Плач, ропот. Насмешки и осуждение. Опять отребья вернулись с пустыми руками, чтоб их всех. Но вылазка все равно как глоток вина. Как-то скрашивает реальность, в которой он киснет в конуре, перебирая толстые папки.       Но все пустое.       Леви отворачивается от окна.

***

Три часа спустя.

Марево света заставляло щуриться и чувствовать себя слегка затравленно; кисловато пахли пурпурные гроздья герани в коричневом горшочке на подоконнике. Раздражало слегка. Зал просторный, аудитория Эрвина, еще бы — кабинет командора. В ребра Леви утыкается столешница, он на высоком стуле, вытянул руки перед собой на большом столе для заседаний. Не стол, а ржаное поле, раскинувшееся от окон и почти до самого выхода. Стены цвета подсолнечного масла Леви не нравились, как хрип гибнущего солдата, которому протягивал руку на последней провалившейся вылазке. Леви не любил желтый: слишком он жизнерадостный, неприятный, цыплячий. Гадкий даже. А Ханджи слушает. Вполоборота — и вместо глаз угловатая дужка темных очков, и встрепанные концы волос. Половина девятого. Эрвин им зачитывает доклад за своим письменным столом, вот уже двадцать пять минут. Пока что Леви слышит все, что и так знает: устранить их подразделение, утекают значительные суммы из бюджета, торговцы жалуются, народ воет, как старые кошелки, со своими налогами. Всю эту канитель Леви не раз слышал в разных мотивах и перепевах. Удивляло только, что Эрвин держит в руках стостраничный документ, прошитый красной нитью по корешку. Обычно такого не было. Изредка приходилось являться на слушания предложений об устранении разведки, где гудели торговцы — вместе с Эрвином, а перед этим писать старательные и долгие контраргументации. И те — напрасные, только для галочки, потому что Эрвин все равно всех затмит ловким трюком из рукава. На картонной обложке крупное название: «СПЕЦПРОЕКТ», на второй строке приписано «об упразднении Разведотряда».       — …разведка есть бесполезный нарост на челе армии, — Эрвин переворачивает прошитый красной нитью лист, где-то в середине доклада, — потребляющий множество ресурсов, но не дающий при сем ни малейшей пользы. Избавиться от ненужной фракции означает освободить значительные денежные средства для поддержания и мобилизации других, куда более важных подразделений армии. Полковник Дерг вносит свои предложения по усовершенствованию организационного строя… — голубые глаза не отрываются от документа. Часы на стене громко тикают. Вертятся белесые когти пыли, подсвеченные лучом утреннего солнца. Пятно света расползается по дощатым половицам, подкрадываясь к ножкам стола командора. Пыль кружится хороводами в августовском луче — и никто, никто, кроме Леви, это не замечает. Вот всегда так. Закон подлости, видимо. Вечно как-то так получается, что Леви везде находит пыль, а все окружающие как страусы опускают головы в песок и ничего не понимают. — …Однако же в последнее время участились случаи проникновения криминальных элементов в среду обитания мирных жителей, так же как и покражи с полей и баз. Появилась насущная потребность в охране владений знати. Его сиятельство, герцог Клевский, в данном докладе представляет интересы той части дворянства, которая скромно кормит и поит гражданское население, — Эрвин по ходу делал остановки, но они не спасали, — весьма заинтересованного в улучшении организации… Выражение лица у Леви не меняется. За окном небеса голубеют над алыми крышами. У Эрвина за плечами, на которых бело-синие крылья Свободы. Четвертый этаж. Довольно высоко, учитывая, что кабинет Леви на два этажа ниже. Снизу типичное городское ущелье: протекают ручьи прохожих, которых с утра немного, кто-то читает газету, а кто-то едет в шикарном экипаже на великолепных лошадях. Крыши багровеют над каменными фасадами, как черепичные кровавые реки. Над их островерхими очертаниями пролетает стайка воробьев. Маленькие темные птички. — …которые изложил герцог Клевский. Для охраны герцогского предместья и его территорий требуется увеличение количества полицейских… Глаза Леви устремляются вслед за воробьями и следят — автоматически, без малейшего движения шеи — до тех пор, пока они не исчезают из видимости. Поспать бы. Рука было поднимается к раскрывающимся губам, но Леви все-таки смог подавить зевок, прикрыв веки. И вернул затылок в прямое положение. Долго еще?..       — Решение, как вы поняли, они видят в расширении штата полицейских, — Эрвин отложил доклад, — а предлог нашли поизящнее. Топ в ближайшем выпуске планируют увеличить до пятнадцати человек и сделать вид, что всегда так было.       — По-моему, это просто нахальство, — поправила очки Ханджи. — Все они выдумали, кучка жирдяев. Криминальные элементы, — передразнила она. — Банальная коррупция да фальсификация данных!       — Если проект попадет в Митру, он будет одобрен, но не всеми, — Эрвин захлопнул лежавшее перед ним писание, словно запер опасную змею в железном ящике, — …пока не всеми.       — В этот раз что-то новенькое? — подал голос Леви. Обычным тоном, немного хрипло и на одной ноте.       — Скажем так, кольцо затягивается туже, — Эрвин нагнулся к папкам бумаг, стоявшим в малахитовых картонных подставках. Около одной из них, на чернильно-синей подушечке была деревянная ручка штампа печати Легиона разведчиков. С пресловутыми крыльями, воспетыми в народе как знак безумцев.       — В смысле? — недоверчиво приподняла брови Ханджи.       — Гильдия торговцев, несколько шишек из Гарнизона, — перечислял Эрвин, наклоняясь, чтоб передать проект Леви, — представители из дворянства, имеющие, как плавно намекается, влиятельные связи. Ну и полиция, — Эрвин разложил перед собой стопку бумаг. Леви, подхватив доклад кончиками пальцев, положил его перед собой и, не вчитываясь, стал листать страницы. — Точных инициаторов проекта назвать сложно. Большинство подписавшихся — офицеры старших чинов из разных подразделений полиции. Всех округов государства. Всех. — И поднял глаза: — И это при том, что их шеф совершенно не в курсе. Повисла тишина, прерываемая лишь стуком заведенных часов. Даже послышались отзвуки голосов за окном, бессвязный уличный гам. Суховатый воздух показался немножко жарче, и словно стало душнее, хотя еще было рано. Леви как раз открыл последние страницы — и замер при последнем слове командующего. В тишине. Мысль, возникшая в уме, приобрела нечеткие контуры — Леви не полностью ухватил прозвучавшее, просто уставился, а вот Ханджи прошлась указательным пальцем по губам. Ученая резко повернулась к Эрвину, а ее рука упала на стол.       — Акция спланирована?..       — Парой месяцев тут не обошлось. — Именно столько прошло с провальной вылазки. — Слишком уж широкий охват единогласных при полнейшем молчании, — Эрвин помедлил. — Заметили, как перед тем было тихо? Ханджи чуть не задохнулась от возмущения.       — Погоди. Погоди, то есть как? — она присмотрелась к развернутым перед оцепеневшим Леви страницам. — Что это?.. — Она больше не могла сидеть на месте. От доклада ее отделял огроменный стол, а стесняться давних товарищей было дело неблаговидное. Ханджи села на корточки и, как кот, нырнула под столешницу. — Да, ознакомьтесь, — Эрвин склонился над какими-то чертежами, взяв циркуль. — Посвящать в детали никого не следует. Пусть думают, что угроза нулевая. «В чем отличие от предыдущих нападок? Тихий удар. Неожиданное нападение. Безмолвная гладь реки колышется, а потом зубастая пасть цепляется за бок и утягивает под воду. Да нет… Скорее чертовская согласованность», — размышлял Леви. Раньше плевки были разрозненны и о них кричали на всех углах. А теперь? Они провели подготовку. Эрвин даже не волнуется. Он словно все знает. Или предполагает. От подписи к подписи внутри что-то холодеет, набухает комок в горле, скользкий, как змеиный клубок, и ко рту подкатывает неуклонная тошнота. Они в заднице. Страница за страницей печати. Ряд за рядом. Их целый небольшой манифест. Вертикальный ряд прямоугольных окошек с печатями, черточка, на ней росчерк — у кого-то облачко с завитушками, у кого-то суровые инициалы, обведенные и подчеркнутые. Окошко, черточка, подпись. Окошко. Черточка. Подпись. Раз за разом. Окошко под окошком. Сука, почти со всех округов полиции… Бля-я-я… А, не только полиции. Чернила печатей Гарнизона темнее человеческой крови, в прямоугольниках по две розы, отпечатанные со штампа. Зеленые чернила Полиции с почетным единорогом, какой на куртке каждого полицейского. Их много. Их действительно много. Много, как листвы на деревьях. Ряды подписей. Пять страниц. «Они о-хе-ре-ли?» Представляется, как оживает грозная дивизия и голосует против них в разных округах государства. Повисает угроза гражданской войны.       Ханджи выбралась из-под стола рядом с Леви. Сказала:       — Ух! — распрямляясь.       И тут же изменилась в лице. Глаза округлились, рот раскрылся:       — ААААААА! — Зарылась руками в волосы. — АААА! — и с ревом выхватила документ; Леви и не думал ей сопротивляться: проект был вырван из его пальцев. — ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! ЧТО ЭТО ТАКОЕ, БЛЯТЬ, ЭРВИН?! — перелистнула страницу: развороты, заполненные подписями. Очки от порывистого движения съехали набок, она дико переворачивала страницы с подписями, держа доклад перед собой. С каждой переворачиваемой страницей в глазах ее возникало все более дикое выражение. — Их пять! Их целых пять штук!.. ЭРВИН!.. ЭРВИН, ОНИ ЧТО, ХОТЯТ НАС УНИЧТОЖИТЬ?! — и взвыла: — ОНИ ХОТЯТ НАС УНИЧТО-О-ЖИТЬ!.. Ханджи не стеснялась в выражениях. Она просто взорвалась. Эрвин давал объяснения, даже не пытаясь ее остановить; Леви едва удержал ее от желания растерзать проект на мелкие кусочки здесь и сейчас же.       — Проект могут принять, если королем будет официально признано, что это поможет избежать назревающей революции, — говорил Эрвин.       — Сволочи! — Зоэ пинком сдвинула стул, который чуть не упал.       — Они намеревались по-тихому доставить проект в Митру, чтобы чиновники единогласно подтвердили его и поставили свои подписи. Угроза восстания — удобная вещь, не находите? По крайней мере на дыбы поднимется вся Полиция, если оно вскроется. Я очень сочувствую Найлу. Не хотелось бы мне иметь таких людей, — Эрвин, согнув руку в локте, подпер пальцами подбородок, глядя на документы. Леви не упускал ни единого слова. Заклятый проект лежал между ним и Эрвином, как красная тряпка, которую хотелось порвать.       — Ты уверен, что он ничего не знает? — Ханджи встревожилась. — Не могла в его штабе завестись отдельная… власть?       — Все может быть. Но мы перво-наперво должны продемонстрировать свою полезность. А то, знаете, не очень-то приятно быть «наростом» на теле общества. — Перед Эрвином были отчеты о неудачной вылазке: статистика убитых и раненых. — Напишем новую контраргументацию. На тебе. Пришла беда откуда не ждали. Леви мрачно вздохнул, слегка закинув затылок. Ад не гордый. Сам к нему пришел показать бездонную пасть. Как титан, пытался сожрать его. Не осилил. Леви-то всегда думал, что сны всякие — просто бабские заморочки от нехуй делать. А теперь на, получай вот.       — Чем раньше, тем лучше. Меня ждут долгие разговоры с Закклаем, а потом и с Найлом. Придется его неприятно порадовать, — Эрвин поднялся из-за стола. — И наладить связи… А может, Леви ты мне и поможешь. Посмотрим по ситуации. — Леви не обратил внимания, он вспоминал про сон и смотрел на доклад грустными глазами. — У нас есть немногим больше недели. Два стула сдвинулись: Леви и Ханджи встали и разом отдали честь, правые руки в такт ударили по груди от сердца.       — Проект пока будет у меня? — уточнил Леви, приподнимая подбородок, чтобы взглянуть в ясные глаза стоявшего у окна Эрвина. Солнечный луч скрылся за широкой спиной, как за стеной, и длинная тень легла наискосок по столу. Эрвин, ты Святая Стена Разведотряда. Одно отличие — командор из плоти и крови, Стены — из камня. Но суть та же. Одно слово его — и Леви пойдет в любое пекло, подчиняясь приказу. Все выполнит и все сделает. «По высшему разряду», — додумал Леви на выдохе.       — До вечера, — пояснил Эрвин, выходя из-за стола. — Чуть позже он мне понадобится. Спинки стульев прижались к столу, как наглаженные воротники рубашек. Стук армейских сапог по дощатому полу разбавил шорох открывающейся на петлях сосновой двери.