Rosen Ross: у смерти серебряные крылья

— …и да хранят ее преподобные Мария, Роза и Сина, святые защитницы наши, помолимся же за упокой ее души. — Седовласый священник у аналоя, в одной руке он держит раскрытый молитвенник. — Пусть Всевышний услышит молитвы наши, духом едины… Голос растекается елеем по залу церкви, полному деревянных скамей, воздух прорезан светлым лучом, словно обращенной вверх ангельской ладошкой; это бесцветный свет — он льется, как молоко. Запахи ладана, разогретого воска и благовоний наполняют легкие, и дышится легко, воздух дрожит над свечами, словно хрустальный. Священник перекрещивает толпу, прося о благоволении высшие силы. Со взмахом просторного рукава его рясы пришедшие поднимаются с двух первых рядов скамей. Почти все в траурных одеждах. Гроб открытый на возвышении. Траурная лодка, обитая внутри белой тканью, готовая пуститься в последний путь. Чучело грифа на сдвинутой на лоб шляпе; птица, опустив клюв, остекленевшими глазками взирает на родственников и добрых прихожан, оставшихся после утренней службы. Охапку роз в шуршащей обертке положила на грудь своей покойной бабушке трясущейся рукой Мария. — …душ наших. Аминь. — Аминь, — хором отзываются собравшиеся, и давящая в себе боль Мария. Узкое тафтяное платье-линейка обтягивает фигуру до лодыжек: Мария в нем что черная статуя с длинными бледными руками. Ни продохнуть, руки голые, зато вырез горит на спине, словно полнолуние. Кожу покалывает в районе лопаток — небось кто-то пялится сзади. Священник призывает отпустить ее, и еще о чем-то; фальцет колокольчиком звенит на одной ноте, а Мария перестает прислушиваться, ей больно. Пытается наклонить подбородок, борясь с приступами расплакаться, но сгиб воротника врезается в шею под нижней челюстью. Не так наклонила голову — и уже хватает ртом воздух, когда глаза наполняются слезами. Воротник-стойка шею сдавливает, словно кулак хватает за горло. Вниз смотрит, ох, и высоченная же на этих шпильках. Рядом отец, обычно она немного ниже него, а сейчас вровень почти; подносит пальцы ко лбу, вдыхая фимиам, сочащийся от подвешенной на цепочке золоченой чаши кадила. Крестится — одновременно со всеми; рука ее трижды описывает крест, касаясь то лба, то плотной ткани, то оголенных плеч. Сегодня особый день. Особая церемония. Папа в костюме такой солидный… У него волосы на макушке чернее воронова пера, а виски и затылок седые, словно серпом охваченные. У Марии опять подмерзают плечи, руки на груди скрещиваются, она накрывает их ладонями, чтобы согреть, и наклоняет подбородок, будто втягивая голову в себя. Шея боли-и-т… насколько хватает предательского дыхания — вдохнула ртом — и снова тянет голову, не размыкая рук, изучая зелеными глазами фрески над алтарем.

Словно ища кого-то близкого среди незнакомых, но таких привычных апостолов и ангелов, где она, где она, святые Мария-Роза-Сина? От нее никаких вестей, выжила она или нет? Ничего не известно. Мария ей ставит свечи за здравие, когда навещает дом, а следовательно, и храм, где отец ее священнодействует

За отцом тетя Азалия с мужем. Виден край ее широкополой шляпы с вуалью в мелкий горошек и выглядывающие из-под нее, пухлые, подкрашенные кармином губы. Спасибо тетя. Именно ей Мария обязана своим внешним видом. Священник зачитывает псалмы о Святом Духе и за упокой, речь его обволакивает сознание, все вслушиваются и внимают слову седовласого пастора. Мария, наклонившись слегка, попыталась выискать взглядом маму с ее сестрами — они были на другой стороне зала. Вздрогнула слегка и повернула шею назад. Первый зал — в проеме, за побеленными стенами — напоминал полутемный священный грот, озаряемый язычками пламени; посередине, золотой плитой на распутье слабо блестел иконостас. Святой с нимбом, с протянутыми ладонями; на золоченых подставках с обеих сторон от него оплывали воском тонкие церковные свечи. Совсем рядом от него был канун — поминальный стол, место, куда верующие ставят свечи за погибших. Под распятие… обреченные на муки, съеденные, пропавшие без вести. Ушедшие. Канувшие в лету. Никогда не пустует канун: свечей на его подставке больше, чем под любой другой иконой и практически нет свободного подсвечника. туда ставят их за павших разведчиков… Глупцы. За Стенами им не сидится — на вылазки отправляются, а потом пропадают без вести, родственники в закрытых гробах хоронят переданные им части человеческих тел. Если повезет. Сначала все строятся клином боевым — а потом безутешные члены их семей являются в храм Святых Спасительниц и заказывают отпевание. Вот тебе и вся «война» с титанами. Идиоты безмозглые! Еще поговаривают, что места на кладбище скоро кончатся — тоже из-за разведки, и тогда ограду снести придется, а лес частично вырубить, что за церковью. Но, папа говорит, без помощи богатеев все равно и пальцем не двинут, а они нередко дела откладывают в долгий ящик. А похоронный бизнес таким образом процветает, потому что дорожают места на кладбище… ну и кому какой гроб — родственники сами решают. Светлое и темное. Входная дверь распахнулась там, далеко, где темное, за иконостасом, впуская толику мирской суеты в погруженное смирение пахнущих благовонным фимиамом залов церкви. Четверо мужчин обогнули алтарь, возникнув в поле видимости, и встали в проеме, за скамьями. И вырез Марии сразу же обожгло, словно метку на позвоночнике выжигают. Как на овце паршивой! Жар к щекам Марии прилил, челюсти сжались. Сцепив ладони, она руки прижала к себе под животом, прикрыла веки. Главное — не думать. АААА НА МЕНЯ ПЯЛЯТСЯ, ПЯЛЯТСЯ, УБЕРИТЕ ГЛАЗА СВОИ ОТ МЕНЯ-Я! — Кто-нибудь из вас желает сказать последнее слово? Пальцы Марии сжались в непроизвольные кулаки. Спрятала бы их в складках юбки, но лишь коснулась туго обтянутых бедер, некуда отвести. Костяшки побелели от напряжения. — Мария? — шепнул отец. — Что с тобой? Она резко вздрогнула, как от холодного дуновения, покачала головой отрицательно, отворачивая лицо. Не спрашивай.

***

      Зал опустел, уголья в кадилах по-прежнему тлели, еле слышно потрескивая.       — Отец Грегор неплохо вел церемонию, — проронил отец бархатным баритоном, подходя к дочери, потиравшей лодыжку, — однако же немного затянуто. Не находите? Он многому меня научил. Как ты? — подсев к Марии, он оглядел ее внимательным взглядом черных глаз. Взял ее, всхлипнувшую, за руку. — По-моему, Азалия несколько перестаралась с этой обувью. Сильно болит?       — Она молодая девчонка, Маркус! Видит святая Сина, я в ее возрасте уже дважды замужем побыла. Пусть жениха себе ищет, а то потом по-о-здно будет! — Склонившись над Марией, тетя Азалия проворковала: — Дорогая, ка-ак же ты хороша.       — Не хочу замуж, — шепнула Мария, всхлипнув. Да так тихо, что слышали это, должно быть, лишь Святые.       Отец сурово взглянул на тетю.       — Я соглашусь отдать свою дочь лишь достойному человеку.

***

В проход они едва помещались: Мария была меж ними как веточка, ее придерживали под руки бережно. Пышные воланы тетиной юбки, похожей на перевернутый бутон лилии, задевали с шорохом крайние скамьи; ее-то платье не строгая униформа, одетая на Марию, а вольготная красота, шитая по последней моде. Передвигалась тетя отточенно, грациозными маленькими шажочками, подстраиваясь под нестройный такт вымученного ковылянья Марии. Пары шпилек постукивали по полу, словно лошадиные копыта, ударяющие о камень, когда строй разведки выезжает за ворота на вылазку. Шпильки, как ретивые кони, так и норовили выскочить из-под ступней, чтоб весь мир опять содрогнулся: один раз за сегодня Мария подвернула лодыжку, второй — было бы крайне глупо. Ступай осторожнее, своевременно предупреждал ее отец. Спасибо пап, жаль вчера вечером не помог. Ему шпильки тоже не нравились, но противостоять дружному натиску трех теть, второй бабушки и мамы было трудно, поэтому Марию не спас даже отчаянный клич у зеркала: «Па-а-а-па!» Край шляпы задевал короткие светло-русые волосы Марии, и она сдувала челку с бровей, словно отгоняла назойливого комара, а потом головой мотала, надоело. Но тетя поглядывала на нее из-под вуали, растягивая губы, ничего, мол, научишься. Мужчинам нравится, шепнула она ей вчера на ухо доверительно, так чтоб отец ненароком не услышал. Вернуть бы ей все обратно после церемонии! — Ты же так хорошо танцуешь на сцене, дорогая. — Балет намного проще. — Что там с завещанием, Маркус? Нашей красавице скоро придет время заняться чем-нибудь более серьезным. Небольшие окошки высоко под потолком дарили неясный свет, падавший под углом, словно бегущий по наклоненной столешнице аналоя; причудливо потолок был освещен от полутени, и три лика Спасительниц на гербовых скрижалях украшали верх стены над входной дверью. Неровный квадрат огней мерцал под ними, окружая двусторонний иконостас: на его передней стороне была огромная икона с изображением божьей матери, около которой горело с десяток свечей на прямоугольной подставке тумбы. — Оно вступит в силу через полгода. Мама была очень привязана к лавке… все-таки это их с отцом было общее дело, — отец отстранился, оставшись позади. — Такова была ее последняя воля, — тетя с трепетом посмотрела на племянницу. Мария отняла от нее руку. — А какова моя воля никого не интересует? — она толкнула входную дверь. Ухоженное крыльцо под навесом, пятерка ступеней из светлого камня. Дорожка меж лужаек вела к железным воротам; Мария замерла у перил, глядя на постриженную траву, колеблемую ветром. Если так и дальше пойдет, они не преминут что-нибудь вытворить, сговорившись. Отец ведь тоже втайне не разделяет ее стремления быть балериной. Ей многого не нужно, не капали бы на голову своими угрозами остаться старой девой, ей ведь уже чуть за двадцать, а «женихов»-то и нет. Почему, блин, всех это так волнует? Куда ни плюнь, все болтают, замуж-замуж, девке вон сколько. Житья не дают! — …Но если бы они все же вернули Стену, — проговорил отец, спускаясь по ступеням, — мы бы не уехали обратно. Все-таки здесь жизнь лучше, что ни говори, да и наследство. К тому же тут у Марии больше возможностей раскрыть свой потенциал. И добираться до Внутренних Стен отсюда намного проще. Тетя с облегчением перевела дыхание: она волновалась, что они могут покинуть Трост, и Мария с мамой перестанут ходить к ней каждую неделю на званые обеды и чаепития. За правой лужайкой находилось бревенчатое здание церковной лавки с просевшей от дождей и гроз деревянной крышей; с другой стороны, у каменной кладки ограды цвела зеленью одинокая яблоня, кланявшаяся прихожанам низкими ветвями, как молодая девица. Внизу совсем не осталось кисловатых яблок размером с детский кулак; на верхушке краснели еще нетронутые, налитые соком плоды. Дорожки были проложены по обе стороны вдоль белейшего, как мука, фасада храма: они подводили к кладбищу. Тетя остановилась у угла, неподалеку от яблони, обернулась к ним. Каблуки прекратили цокать по неровному камню. Самая крепкая и надежная вещь в этом мире — вовсе не Стены. Стены — лишь внешнее, без чего невозможно существовать. То, что по жизни помогает Марии, всегда с ней рядом. Ведь в мирной жизни нет никаких титанов, зато полно соблазнов, страхов, обычной человеческой боли и слабости. Папина рука — самое светлое и крепкое, что есть в мире. О нее всегда можно опереться, это единственный оплот добра и справедливости, который она знает и в который всем сердцем верит. Под руку с отцом Мария уверенней зашагала по камню дорожки, коленки уже не так подрагивали, но осторожность не помешает. Из-за ограды раздалось глухое басовитое ка-а-р, ка-ар, кар; Мария вскинула подбородок. Черный ворон показался в белёсом небе на фоне облаков. Расправив крылья, он вытянул вперед лапы, слегка склонил голову, опускаясь к дереву. Обхватил лапками высокую ветвь, и яблочки закачались, задрожали листы. Важно усевшись, он каркнул, словно обращаясь прямо к ним. Ворон отражался в зеленых, как листья яблони, больших глазах Марии. Обратив взор к птице, отец прикоснулся к центру лба сложенными указательным и средним пальцами — и опустил руку. Словно приветствовал старого знакомого. — Не шуми, Себастьян. У нас и так несчастье, — проронил он глухо. Но тот все равно каркнул — и сорвался с ветви, шум ветвей подхватил взмахи его крыльев. Листва яблони отозвалась ему вслед, вся затрепетав, надуваясь шелестящим облаком, свистя на ветру. Холодом дунуло на траву и на кожу, белевшую в вырезе; Марию прошибли мурашки, зубы задрожали, надеть бы теплый свитер да запахнуться в плащ поплотнее. За углом виднелись надгробия с полустертыми золотистыми надписями, огражденные каменной аркой, поросшей плющом, и низкой металлической сеткой. Ветер трепал Марии волосы и, смеясь, подглядывал под вуаль шляпы, тетя придерживала рукой тулью. Сорвет, не дай боже, озорник. Кладбищенский ворон исчез за золотым крестом храма, будто вычерченном в поднебесье. Подняв глаза, Мария проводила ворона взглядом, полным смутной надежды.