Сломанные крылья

***

Со всех сторон Росена окружила лёгкая полутьма, разрезаемая лишь светом от маленьких окон и жёлтым огнём свечей. Нос защекотал специфичный, но приятный запах ладана. Позолота на иконах блестящими пятнами сверкала в полутьме. Веснушчатый несмело прошёл вперёд, оглядывая помещение и поднимая голову к расписанному библейскими героями потолку. Старые и почти высцветшие изображения святых густо покрывали стены, вплоть до самого алтаря. Жёлтые подсвечники были расставлены по всему залу, а свет от них мягко освобождал лики Христа и Богородицы от тени. Неподалёку, около алтаря, какой-то человек исповедовался перед большой наклоненной иконой, а рядом стоял священник. Скоро должна была начаться обедня, потому Вондербергу стоило поспешить. Руфо взлетел над куполом храма, делая круг и не спуская глаз с подопечного. Тот явно мялся, поглядывая на кающегося. Наконец, собравшись с духом, он подошёл ближе.  — Здравствуйте… батюшка. — Негромко начал парень, когда человек отошёл от аналоя. Высокий священник с приглаженной, седеющей коричневой бородой поднял на него удивительно светлые голубые глаза. — Я покаяться хотел…  — Как зовут? В каких делах согрешил? — спокойный бас. Веснушчатый сейчас ужасно переживал, стараясь держать лицо, однако вопрос застал его врасплох, разом выдувая из головы все приготовленные фразы.  — Росен. А… Сейчас, — Маленький листочек в руке с записанными грехами оказался очень кстати, и Вондерберг протянул его святому отцу. Тот взял его, приближая к лицу и сводя брови на переносице. Глаза быстро бегали по бумажке, а батюшка становился всё более хмурым. Росену давно не было так страшно, он как будто снова стал маленьким ребёнком, которого вот-вот отчитают взрослые за проступок. Тем временем священник уже поднял на него взгляд, в котором плескались лишь жалость и серьёзное, непоколебимое, какое-то понимающее сочувствие. Рыжеволосый от переживаний снова забыл, что нужно делать, хоть и готовился. Батюшка начал аккуратно ему подсказывать:  — Поклонись, скрести руки, а затем проси благословения. Парень сглотнул, кланяясь чуть ли не в пояс, затем сложил руки и быстро говоря:  — Благославите, отец… — Он запнулся.  — Иоанн, — помог тот.  — Иоанн, — повторил веснушчатый, сжимая губы, всё так же быстро наклоняясь и целуя руку священника. Дальше дело пошло лучше: Вондерберг сам вспомнил, что нужно положить два пальца на Распятие, а голову на Библию. Батюшка накрыл его частью своей епитрахили, заботливо положив большие тёплые ладони на затылок Росена. От этого жеста почему-то стало гораздо спокойнее, парень глубоко вдохнул и начал осторожно, подбирая слова, каяться. Руфо, видевший всю эту сцену, молча завис в воздухе. Если бы у него были лёгкие, а в них был бы воздух, его точно выбило бы оттуда. Ангел видел, что рыжеволосый убийца говорил искренне. Он искренне исповедовался, искренне просил прощения у Бога. Застывший невидимый взгляд прожигал своим холодом дырку в спине кающегося, а нетленное сердце билось с сумасшедшей частотой, от которой чесались глаза. Внутри что-то камнем упало вниз, когда Вондерберг вдруг начал говорить о нём. —…я убийца. Я совершил тяжелейший грех, и я хотел бы просить прощения перед Богом у моего друга, которого я убил. У моей первой любви, которую я бездарно уничтожил, только сейчас, спустя столько лет, найдя в себе силы признать всю тяжесть своего поступка… Мурашки пробежали по спине Ру, а крылья замерли, плавно опуская ангела вниз, к полу храма. Он молча, на негнущихся ногах подходил всё ближе и ближе. Священник уже просто обнимал голову исповедающегося Росена, а его лицо дышало скорбным состраданием. Фоэль сам не заметил, как оказался на расстоянии вытянутой руки. Чем больше веснушчатый парень говорил, тем громче стучало сердце Руфо, который уже не верил в то, что они хоть когда-то снова будут вместе. Искренность творила прощение. Когда Вондерберг закончил, а святой отец отошёл, протирая глаза, ангел уже прижимался к парню, бессильно повиснув на его плече и плотно обнимая невидимыми крыльями.  — Теперь так легко стало, батюшка… — прошептал Росен, слегка улыбаясь. Ру сжал его руку, поглаживая её всё с тем же поражённым и застывшим выражением лица. Наверное, сейчас по его щекам текли слёзы, но их не было видно. Ангел не мог поверить, что это действительно происходит.  — Бог простит, сын мой, Бог всё простит… — кивнул ему священник, начиная читать над ним разрешительную молитву. Фоэль и Вондерберг молча слушали, каждый задумавшись о своём и снова ощущая новые, яркие и свежие эмоции, будто кто-то вдохнул жизнь в обоих. Будто они встретились в первый раз, ещё детьми, снова переживая этот момент, а какая-то большая, священная, высокая сила легкими мокрыми пальцами украшала их глаза кристалльно чистыми слезами раскаяния. По окончанию таинства батюшка убрал епитрахиль. Рыжеволосый парень перекрестился, приложился губами к Распятию и Библии, лежащим на аналое, затем поднимаясь с колен. Святой отец позволил поцеловать свою руку, а после тихо и чувственно благословил Росена. Ангел всё время стоял рядом, склонив голову и молча прижимаясь невидимым телом к настоящему телу веснушчатого, вслушиваясь в его сердцебиение и стараясь дышать ему в такт. Неимоверная связь между ними крепла с устращающе цепкой и нежной мощью, переплетая их артерии воедино так, что чистая ангельская кровь смешивалась с кровью Вондерберга, даря ему новые силы и поднимая дух. Покаяние было завершено, но оба остались в церкви, чтобы послушать обедню.

***

Примерно четыре часа дня. Кица снова курил, много, гораздо больше, чем обычно. Полуденная жара спала, но парень почему-то не спешил на «работу», лишь задумчиво вглядываясь в даль дороги. По ней с шумом проносились легковушки, иногда даже останавливались, чтобы захватить с собой одну из девиц на трассе. Ничего нового. Прямо как и всегда. В какой-то момент Лавэнэ вдруг поймал себя на мысли, что не просто так рассматривает проезжающие машины, цепляясь взглядом за марку и номер. Он ждал его. Он видел, как вишнёвая старая «девятка» сегодня уехала с заправки, и теперь пристально искал её между другими машинами, иногда встрепенувшись, но затем с каким-то тихим и раздраженным вздохом опускаясь обратно, поняв, что обознался. Интересно, куда это собрался Росен? Впрочем, это не его дело. Наверняка они даже не встретятся больше. От этой мысли что-то болезненно сжималось в груди, но Кица отмахнулся от этого ощущения, бросив бычок в пепельницу, вставая и потягиваясь, а затем начиная от скуки осматривать окрестности, сунув руки в карманы. Маленький трейлер, в тени навеса которого всё это время располагался белобрысый, на секунду ослепил того своим ярким белым боком. Ещё несколько таких же стояли в лесной зоне, со стороны заправки, чтобы дорожная пыль не летела внутрь. Там ночевали почти все девчонки. Кто-то приезжал каждое утро из города, но они были в меньшинстве. В тех же трейлерах жили несколько детей, рождённых по залету. Иногда из домиков доносился плач, и одна из девочек шла, чтобы успокоить ребёнка, чьим бы он не был. Лавэнэ часто видел эту систему в действии, но вот чем мамаши пичкают своих детей, что те почти всегда спят, он предпочитал не думать. И отчасти сочувствовал обоим, и матери, и младенцу. Матери, потому что ребёнок — это всегда хлопоты и большие проблемы, особенно в их обстоятельствах. Ладно сейчас, пока он совсем кроха, но что будет через год-другой? Нужно поднимать на ноги, кормить-поить-одевать, пристраивать в детский сад, школу, колледж. На всё это необходимы деньги, да притом немаленькие. Младенцу, потому что он — явно нежеланный ребёнок. Мама никогда не будет очень уж сильно проявлять свою любовь к нему, потому что он только мешает ей, да и вообще по сути обуза. А полуголодная жизнь в трейлере, от «зарплаты» до «зарплаты» едва ли придётся кому-то по вкусу. Так думал Лавэнэ, оглядывая белые квадраты домиков вдалеке с мирно колышущейся на ветру белой тюлью. Жару в трейлерах переносить вообще очень тяжело. Можно конечно включить кондиционер, но это опять-таки лишние расходы. Приходилось довольствоваться открытыми настежь окнами... Вдруг со стороны дороги глаза заметили какое-то движение. Приближающаяся машина с грязными жёлтыми фарами и вишнёвыми боками заставила белобрысого быстро оторваться от унылых размышлений. Девочки на дороге перестали махать, мгновенно оценив, что не совсем их клиент. «Девятка» лихо вписалась в поворот заправки, немного поморгав поворотником. Кица вынул руки из карманов, быстрым шагом, почти срываясь на бег, добираясь от трейлера до парковки. Из машины уже вышел Росен с каким-то потерянным выражением лица, тут же громко хлопнув дверью. Та не закрылась до конца, и парень повторил процедуру, ширанув по двери так, что несколько худых воробьёв в песке в ужасе разлетелись кто куда. Лавэнэ приблизился, осторожно взглянув на веснушчатого.  — Привет. Куда ездил? — спросил он. Вондерберг выглядел так, словно только что свалился с луны: виновато улыбался какой-то блаженной, квадратной улыбкой.  — В церковь… — честно ответил Росен, даже не думая о том, с чего вдруг белобрысый интересуется его делами.  — Вот как… — Тот заметно удивился, вдруг поняв, что этот тип поражает его всё сильнее и сильнее с каждым разом. — Зачем? Не воскресенье вроде.  — Да, я знаю, — уже более обыденным тоном, — просто так, для себя. Покаяться хотел. Кица удивился ещё больше. Конечно, ему было уже известно, что Вондерберг верит в Бога, ангелов и прочую чушь, но на фанатика он был не похож.  — И часто ты так?..  — Да нет, вот, намедни решил. «Намедни». Устаревшее слово, кажется, опять что-то из этих библейских штучек. Лавэнэ слабо в этом разбирался, да и ему было не особо интересно.  — Тебе неприятно об этом говорить? — спросил веснушчатый, заметив изменившееся лицо парня. — Я понимаю, ничего страшного. Можем обсудить что-нибудь другое. — Кица поднял на него свои серьёзные, серые и удивительные глаза. Этот взгляд, будто прожигающий душу насквозь, был необычным для белобрысого, который привык прятать чувства за маской легкомысленного и доступного мальчишки.  — Да… — Он сделал паузу. — Где ты живёшь сейчас?  — Живу? — Росен повёл бровями, — Вообще, снимаю комнату в коммуналке. Это там, в городе.  — А… Понятно, — как-то бесцветно кивнул Лавэнэ.  — Ты ждал меня, — сказал Вондерберг, внимательно смотря на парня. Тот встрепенулся:  — Неправда. Больно надо, — Он капризно надул губы, но его бледные, гладко выбритые щёки слегка покраснели. Рыжеволосый усмехнулся, убирая руки в карманы и мотнув головой. Он чувствовал, что сейчас Кице просто нужно время, чтобы привыкнуть ко всем этим ощущениям. Например, что он кому-то действительно нужен и дорог.  — А зачем спросил про дом? — Росен перевёл тему, видя, что парню некомфортно.  — Да так, просто… Скучно тут, заняться нечем. — Натянутая, вынужденная улыбка, не укрывшаяся от взгляда веснушчатого.  — Мне грустно видеть тебя таким… Я бы хотел, чтобы ты был счастлив. — Тихо и со вздохом.  — Что ты несёшь? — устало поинтересовался Лавэнэ, закатывая глаза. — У тебя после церкви такое? Я хотел просто поболтать, а ты опять уводишь тему куда-то в ту сторону.  — Кица…  — Мы знакомы пару дней. Какое счастье? Поверь, как только кончится это лето, ты уедешь отсюда куда подальше и не вспомнишь обо мне уже никогда. — Он сердито отвернулся. — У меня всё отлично, ясно?  — Я не уеду…  — Да плевать, какая разница? Ты думаешь, мне нужны твои ухаживания? Хочешь — плати. Нет — значит нет, уходи и не мешай мне. Росен замер, немо глядя на Лавэнэ, который, казалось, готов расплакаться. Но парень сдержался, лишь с раздражением сплюнув на асфальт и уходя куда-то к зданиям. Внутри бушевала целая буря эмоций. Страх. Колкий и обжигающий, впечатывающий эмоции в стену жизненного опыта. Зачем этот человек хорошо к нему относится? Зачем лезет, говорит что-то про счастье? Почему у него такие жёлтые добрые глаза? У Кицы было уже куча таких же, как этот. Те же обещания, те же слова, те же улыбки и пластмассовые чувства, больше напоминающие кривую пародию на них, подсмотренную в каком-то фильме. Ласки, секс, иногда даже дорогие подарки — всё это сдуло время так же легко, как и осенние листья с деревьев. Страшно. Новые, непонятные ощущения начинали искрить в глубине сердца каждый раз при виде Вондерберга. Глаза высматривали его в бесконечном потоке машин, цепляясь за него взглядом, как за последнюю надежду. Каждый вечер беловолосый повторял себе, что они просто один раз потрахались. Ни больше, ни меньше. После этого одного раза любые связи должны оборваться между ними навсегда, ну или хотя бы до появления у Росена денег. Кица чувствовал, что ему мало. Он чувствовал в эти дни так много, что не верил самому себе. «Это» — что-то чувствует? Веснушчатый парень стал глотком свежего воздуха, ледяной чистой воды, от которой в животе всё замораживается и сжимается, отдаваясь болью где-то слева на груди. Страх. Это всё кончится быстро и легко, как и все интрижки до этого. Нельзя привыкать, нельзя привязываться, нельзя начинать что-то чувствовать. Просто нельзя. Пусть он уедет куда подальше, так, чтобы больше никогда его не видеть, чтобы он не мешал продолжать душевно разлагаться на этой проклятой Богом трассе. Почему он не прощается? Почему он всё ещё здесь, ходит везде и ищет его? Почему даже сейчас он говорит что-то вслед, пытается остановить, почему не ругается, не хлопает дверью машины, уезжая? Почему. Это так страшно.