Вдовствующее сердце

— Лукиан, душка, помоги мне. — Август стоял перед зеркалом, натягивая поверх панталон светло-голубое, словно весеннее чистое небо, платье в венецианском стиле. К нему подошел мальчик, такой же актер театра, помог подвязать тесемки и привести все в благой вид. На платье волнами ниспадали водопадом его черные натуральные кудри, оттеняя бледность лица, подчеркивая заостренные его черты. Адамово яблоко почти не было видно, как и всегда, растительность на его лице не росла, и никто не сказал бы, что перед не ними не Офелия, юная дочь Полония, вельможи, а молодой юноша. Август еще пару минут покрасовался перед зеркалом, дотрагиваясь до своих волос. — Август, вот твой парик, — Лукиан принес актеру светло-каштановые пряди, длинные с превосходными крупными волнами, — наклони-ка голову, вот так, отлично. Август заткнул выбивающиеся пряди черных волос, припудрил линию парика с кожей лица, чтобы было незаметно. И он снова посмотрел в зеркало, во весь свой рост. Он стоял посреди цветов театральных костюмов еще одной вспышкой нежного цвета, глаза с немного опущенными вниз уголками, тонкие изящные брови, тонкие губы, точеный фарфоровый нос и нарочито выделяющийся румянец, словно он не хотел, чтобы его нездоровую бледность заметили. Перед ним стояла наивная, милая девушка, нимфа в балетках. Он был высоким, но все же ниже многих мужчин на пару-пять сантиметров, Лукиан же в своем драном коричневом костюме сына кузнеца выглядел неотесанным разбойником, хоть и маленьким. Август испытывал к себе двоякое чувство: он был само совершенство, он знал о силе своей красоты, знал о собственной притягательности, он восхищался собой и любил это отражение своих ролей; в то же время именно поэтому он стал жертвой страсти и похоти, разврата и грешностей, он не мог себе этого простить. Его звали дьяволом, суккубом, соблазнителем… ему давали много имен другие мужчины. Он питал к ним неприязнь и страх, наверное, поэтому он бежал от маскулинности, отращивая волосы, предпочитая на людях невзрачные наряды или даже женские. Так он привлекал внимание как женщина, а не восхитительный цветок раздора. И спасением его был театр, где он мог играть, давать волю чувствам без оглядки на реакцию своего патрона, герцога Орлеанского. Им Август был усыпан драгоценностями, домами, а недавняя их ссора повергла хозяина в неистовство, и Август обещал ему выплатить все, отдать все и потому работал. Однако, это была одна ссора из миллиона таких же, с такими же обещаниями и заявлениями. Герцог позволял своим тяжелым рукам лупить юношу, размазывать кровь по вспухшим губам, а потом эти же руки высыпали на него шкатулки камней и украшений, словно это могло загладить вину. — Август? Тебе нездоровится? — Элизабет, милая девчушка лет пятнадцати подошла к парню и подала носовой платок. — Весь макияж поплыл, ну ничего, успокойся, я быстро все подправлю и ты выйдешь на сцену как и всегда — безупречно. — Спасибо, mio angelo (1), я просто вхожу в роль. — Август принял носовой платок и промокнул глаза. Грудь его разрывало на части от неприятных воспоминаний. «Забудь!» — приказал он себе и уже с улыбкой помогал Лизе с макияжем, непринужденно поддерживая разговор. — Август, Офелии пора явиться на сцену! — крикнул Лукиан, вбегая в гримерную. Последние секунды для довершения идеального личика Офелии были сделаны, и он выпорхнул под лучи прожекторов.

***

— Добро пожаловать в Рим, моя дорогая! — женщины обнялись. — Что же, я уверена, что вы проделали большой путь, Агнет, а теперь хочу, чтобы вы отдохнули с дороги. Нет, нет, господин Эдвард, вы меня никак не отвлекаете, ведь последнюю неделю я только вас и ждала! Ах, вы не представляете, сколько мероприятий я подготовила к вашему приезду. Агнет, милочка, тебе, несомненно, понравится, а теперь subito (2) наверх, к вашим покоям. — Марьяна, во мне кипит кровь и страсть, какой отдых? — шутливо возразила леди Агнет. — Я безмерно рада Провидению, что корабль приплыл вовремя, меня все же утомляют узкие каюты, какими бы просторными они ни были. О, и этот шторм, что, к счастью, лишь притянул судно ближе к берегам Франции, так меня напугал! Нас штормило двое суток. — Надо сказать, леди Марьяна, нам даже повезло, что длился шторм лишь пару дней, ведь часто они бывают более протяжными. — Ну как же! — невысокая синьора Марьяна тряхнула витыми ореховыми локонами. — Узнаю свою непоседливую Агнет, с годами ты лишь энергичнее, не это ли твой секрет пышущей молодости? И, Эдвард, позволь мне эту вольность звать тебя по имени, ты абсолютно прав, но ты и не понимаешь всего кошмара штормов, когда ты дама! Парень усмехнулся, а Агнет поддержала разговор до самых дверей в их спальни. Ее поселили в будуар*, чем синьора Марьяна Аллегро поплатилась десятком поцелуев. Эдвард прыснул в кулак и получил шутливый шлепок от матери, а затем и его самого отвели в комнату, но уже гостевую. Донна Аллегро оставила новоприбывших гостей и распорядилась насчет их багажа, от которого тянуло будто бы английской сыростью, хотя были оба они сухие. Агнет сменила дорожное платье на легкое летнее, потому как Рим встретил их удушливой жарой. По прибытию женщина единожды вздохнула, чего себе никогда не позволяла, а сын ее, Эдвард, заверил, что, как только она сменит туалет на летний, ей полегчает. К хозяйке она спустилась уже на ужин, к шести часам вечера, облачённая в бордовое с золотой нитью платье, открывавшее ее шею и плечи, пусть они и не дышали молодостью, но были изящны и спокойны, словно изваяние греческих богов. Возле глаз собралась тонкая паутинка морщинок, что добавляло ей пикантности, лицо было, подтянутым, благодаря нововведенной диете от ее врача. Волосы она собрала с помощью своей камеристки, которая со вкусом и толком заплетала ей ее рыжую копну. Поверх платья она накинула легкую, белесую, почти прозрачную шаль, а образ завершили агатовые украшения. Камеристка бодро улыбнулась своей госпоже, заверив, что выглядит великолепно, в чем Агнет и не сомневалась. Ей казалось, что ее постоянная уверенность в собственном облике дополняет его и делает краше даже в чужих глазах. В гостиной она прошла в стеклянные двери, на террасу к синьоре Аллегро, своей старой подруге. Они поцеловались в дружеском полуобъятии и сели за стол. Завязалась светская беседа, которую постоянно прерывал их заливистый смех, вдвоем они вновь перенеслись в их юношескую пору. От Марьяны, в отличие от своей английской знакомой, не разносился аромат пьянящий и задорный, но исходили флюиды незабвенной радости и наивности. Итальянка позвонила в колокольчик, чтобы вынесли кушанья. На этот звук к дамам присоединился Эдвард и заявил, что на время, отведенное им в Риме, лишь два дня он разделит с дамами. Донна Аллегро шутливо обиделась, а его мать лишь заговорщицки улыбнулась. От ее проницательного взгляда Эдвард смутился и принялся за пищу. — Господа, теперь нам стоит поторопиться. — Марьяна взглянула на часы. — Я заказала нам ложу в театре, хочу чтобы вы взглянули на итальянского Гамлета, а после, поздний вечер мы посвятим играм и прогулкам по городу. Я покажу вам одно местечко. — Марьяна, в этом «местечке» есть твой тайный поклонник? — глаза леди Тауншенд искрились улыбкой. — Что же, тогда безотлагательно выдвигаемся! — Ну что ты сразу, Агнет! Неужто ревнуешь меня? — Нисколько, моя милая, я люблю тебя как друга и как друга никуда не пущу, но на твоего нового воздыхателя мы обязательно сходим посмотреть. Как я узнала? Милая моя, я знаю тебя со школьной скамьи, что-что, а твои глаза говорят и говорят они сейчас балладами неразделенной любви! Женщины рассмеялись, затем в сопровождении Эдварда спустились к поданной карете. Приехали они вовремя, удобно расположились на балконе и заказали прохладительные напитки. — Как тебе Шекспир, Агнет? — синьора Аллегро поправила складочки своего изумрудного платья. — Узнав его впервые в английской школе, я была покорена его Ромео и Джульеттой. Какая красивая история любви. — Мне, несомненно, нравится Шекспир, но я не разделяю твоего чувства к Джульетте, красивая история и столько же грустная, как и абсурдная, — леди Тауншенд отпила из бокала. — Я рада, что ты привела меня на Гамлета, эту историю с ее мистикой и атмосферой я люблю больше, в ней больше жертвенности, граничащей с иллюзиями. В ложу вошел Эдвард, успев к поднятию занавеса. Своим появлением он прервал дискуссию и, нагнувшись к матери, прошептал: — Уверен, леди Аллегро не рассказала тебе тайны римских театров, — на удивленно взлетевшую бровь он только ухмыльнулся. — Смотри внимательно, уверен, тебе понравиться.

***

Вчера он был Джованной, позавчера — нимфой в горной реке, сегодня же он — Офелия, тонкая натура, сотканная из облаков и вина, дурманящая, любящая, преданная и отважная. Его голос мягкого, задушевного тембра, напоминал звучание гобоя. Он плыл по течению сюжета, одаривал изяществом эту сцену и завороженных им зрителей. Когда он нараспев читал свои монологи, он знал и видел, что в данный момент завладел всем интересом своих зрителей. Он не думал о герцоге, которого презирал, но помнил о благодарной публике и овациях, которые непременно срывал. Не верь дневному свету, Не верь звезде ночей, Не верь, что правда где-то, Но верь любви моей. Произнося эти слова, растягивая их, он обратил свой взор к аудитории, пробежался глазами по забитым местам, но к балконам взгляда поднять не решился. Если бы он увидел своего мучителя, игра потеряла бы всякую прелесть. Свет огня придавал его лицу по-настоящему красивый оттенок, он пользовался этим и ходил при их свете, не прячась в тени. Чем дальше шел сюжет, тем быстрее приближалась та часть, в которой он почти безумен, а безумие свое он никогда не играл, хоть и заставлял иных в это верить. Вот он беснуется, его фразы слетают с губ стрелами на поражение, он заходит в гнетущее положение и в следующем акте бросается в реку — топиться — и воздевает руки, тянется тонкими пальцами к зрителям. На балконах что-то двинулось, блеснул в золотой оправе агат, и он напоследок встретился с ясными, жгучими карими глазами, в них плескалось понимание, безотчетная грусть, ностальгия и страстное желание. Желание, приводящее человека к действию, но к какому, он не знал. Вот он наконец «умер», через несколько диалогов его вынесли со сцены. Спектакль близился к финалу, а его сердце охватила тревога, он побежал к сцене, чтобы выглянуть и вновь увидеть те глаза. Тот острый и проницательный взгляд. Он блуждал взглядом по балконам, пока наконец не заметил тот же самый алый блик. Женщина общалась со спутниками, ему был доступен ее изящный профиль. Точеная длинная шея лебедя, острая линия челюсти и выраженная скула. Великолепные рыжие волосы уложены набок, заплетены в косы, такие непривычные после свободных локонов. Она, разумеется, приезжая. Он пришел в волнение, и кровь прилила к щекам. Кто же она?