Жажда

скорбь.

      Суицидальная смерть — дерьмовый выход.       Гермиона, смотря затуманенным слезами взором на длинный деревянный гроб перед собой, горела изнутри желанием выцарапать это на могиле матери. Мягких подушечек её пальцев безудержно касался электрический ток, а обездвиженные суставы время от времени подёргивались, создавая трение с грубой тканью её джинсов; ей было плевать, понадобится ли идти домой за ножницами или острием лезвия — она была готова пожертвовать собственными ногтевым пластинами, лишь бы сказать ей об этом.       Покойники видят это и прочее дерьмо.       Гермиона была истощена от желания избавиться, вырвать из грудной клетки удушающую боль, но та не исчезала, а лишь набухала, как комок хлипких, нарезанных жизнью нервов, с каждым пройденным июльским днём.       Висящее над головой палящее, почти белоснежное солнце раскаляло её конечности, надёжно окутанные в длинные и широкие одеяния. Гермиона искренне, до слёз, катящихся по пурпурным щекам, надеялась, что жар доберётся до её гниющих внутренностей, облегчив страдания.       Гермиона, ещё при жизни матери, была не особо близка с ней, но даже это каким-то странным образом не избавляло от глубоко врезавшейся в неё грусти. Иногда ей казалось, как будто бы что-то насильно отрывало её от Джин. В дни колеи отца и матери Гермиону это несильно волновало, но в остальные месяцы, свободные от животных инстинктов, между ними продолжал сохраняться барьер практически полного безмолвия. А Том... она старается не обращать на него внимания.       Ни отца, ни матери.       Так одиноко, что аж смешно.       Священник закончил бормотать молитвы, обрывая её напряжённые раздумья, и они — гости и Гермиона — начали по очереди опускать по одной розе на гроб. Первой была Гермиона, как единственный присутствующий близкий кровный родственник на похоронах. Сделав несколько шагов на негнущихся конечностях, её позвоночник пробила почти дикая дрожь, и она почувствовала, как по её спине и лбу стекают капельки холодного пота.       Гермиона не хотела надолго задерживаться у могилы своей матери.       Проглотив рыдания, рвущиеся из груди, она одним быстрым движением оставила розу на деревянной поверхности крышки, отшатнувшись назад. Глядя оголтелым взглядом на него, Гермиона резко развернулась и направилась прочь с кладбища, как и было положено правилами.       Остановившись у машины с наклейкой «Грейнджеры», она обхватила себя руками, и несколько солёных слёз скатились по её горящим щекам. Гермиона невидящим взглядом уставилась на зелёную траву под своими ногами, что казалась почти чёрной из-за теней, что укрыли её собой, и пыталась справиться с участившимися дыханием из-за стремительно надвигающихся рыданий, подобно грозовому облаку.       Она чувствовала себя как будто бы в вакууме, в котором не было ни единой унции воздуха. Её лёгкие омертвели, и воздух невероятно тяжёлым грузом осел на их глубине. Гермиона задыхалась. Прямо сейчас, впервые за пятнадцать лет, ей не хватало присутствия отца, а ему — матери, и это был порочный круг, что замыкался на Джин и начинал вращаться вновь.       У неё было двоякое ощущение от того, что он решил остаться дома наедине со своим горем и запахом мамы. Гермиона видела пару дней назад, когда вернулась с летних дополнительных занятий по химии, как он нервно ходил с флаконом маминых духов по всему первому этажу, окропляя ими воздух. Была поздняя ночь, когда он закончил свою «работу» на втором этаже возле их спален.       Гермиона недолго стояла одна, вцепившись пальцами в свои плечи. Вскоре пространство вокруг неё наполнилось людьми, что были дальними родственниками мамы. Папиных не было.       С раздражением, растущим внутри, она слушала их беспрерывные бормотания о Томе, что были слишком удивлены его отсутствием на похоронах. Гермиона сжала челюсти, и почти вскочила от облегчения, когда услышала голос Дженни, своей тёти. Она была старше Гермионы на три года, и в её голове почему-то всегда всплывал образ сестры её одноклассника, Рональда Уизли.       Может, у них были одинаковые имена.       — Как ты?       Гермиона обернулась. Лицо Дженнифер было испещрено грустью и вековой печалью, что отражались морщинками в уголках низко опущенных губ и на хмуром лбу. Из глубины горла Гермионы вырвался нервный смешок, и она скривила губы, опустив глаза на свои лакированные школьные туфли, в коих отражалось июльское солнце.       — Не знаю, — бормоча хриплым от долгого молчания голосом, она пожала плечами, смотря, как колышется трава от коснувшегося их ветерка. — На самом деле, так себе.       — Ну да, — периферическим зрением Гермиона заметила, как девушка провела рукой по волосам, следом сжав переносицу. — Конечно. Она была моей старшей сестрой и... мы виделись с ней всего около двух раз, так что... ну, теперь стало немного больше одиноко. Прости, Гермиона, я просто... — прерывистый вдох. — Глупый вопрос. Прости.       Гермиона сглотнула.       Их родители погибли в автокатастрофе пятнадцать лет назад, прямо за день до рождения Гермионы, и Дженнифер пришлось расти с приёмными родителями. Иногда Гермиона думала, что над ней ещё тогда навис злой рок. Возможно, поэтому мама ненавидела её.       Она подняла свой взгляд на Дженни, что притихла, стеклянным взором смотря на темно-зелёные рукава своей кофты, и почувствовала, как внутри неё растёт огромная дыра, пожирающая её эмоции. Гермиона взглянула на свою взмывшую и зависшую в воздухе ладонь, пустым взглядом смотря на мерцающие в лучах солнца камни, окропившие собой фамильное кольцо Грейнджеров.       Гермиона думала, что её мама не обидится, если она позаимствует его взамен на пятнадцать лет одиночества. Приятно было иметь частичку матери с собой.       — Да.       Дженни кинула на неё беглый взгляд и начала жевать свою щёку.       — Да... Э-э... Как... как Том? Его же так зовут? — робко спросила она, вероятно, потому, что они виделись всего несколько раз в своей жизни, и им было не о чем поговорить. — Прости, если я неправильно назвала его имя. Почти десять лет прошло с тех пор, как я видела его в последний раз.       Кошмарно. Чертовски ужасно. Дерьмово. Но Гермиона сомневалась, что хоть одно из этих прилагательных подойдёт для её жалкой привычки угодить каждому существу, вдыхающему кислород.       «Вежливость — превыше всего», — кисло подумала она, мысленно отчаянно сжав кулаки и помахав ими в воздухе.       — Его зовут Том. На самом деле, он себя не очень хорошо чувствует, — она пожала плечами, морщась, когда по её бокам прошлись капельки пота. Мерзость.       Дженни понимающе кивнула и начала щебетать ей на тему того, как Альфы и Омеги переживают подобного рода горе. Она была действительно тем типом человека, который мог бы привлечь Гермиону на интересный разговор, но сейчас она была не в том расположении духа, чтобы болтать. То единственное, что ей хотелось, — холодный душ и кровать.       После короткого и неловкого разговора с Дженнифер к ним подошли ещё несколько человек — последние оставшиеся гости, — которые выразили свою печаль и скорбь Гермионе, и к концу похорон у неё серьёзно разболелась голова. Дженни предложила подбросить её до дома, потому что отец отказался проводить поминки, и Гермиона с благодарностью согласилась.       Её ноги гудели от усталости, когда она села в машину. Дженни, бормоча себе под нос о невыносимой жаре, включила кондиционер на полную мощь и радио.       — О, — Гермиона дёрнулась в кресле от неожиданности, застыв с ремнём в руках, когда Дженнифер показала кончиком пальца на огромный особняк в нескольких футах от кладбища, которое они сейчас проезжали по просёлочной дороге. — Разве это не фамильный дом Риддлов?       Она поёрзала и кивнула, пристегнувшись. Никогда не можешь быть уверенным в собственной безопасности, особенно когда едешь в машине чёртова подростка.       — Да.       Дженнифер подняла бровь, с удивлённым выражением лица посмотрев на шоссе перед собой.       — В нём, вроде бы, горел свет. Он выглядит заброшенным.       — Папа не общается с бабушкой и дедушкой, — Гермиона ковыряла ногти, чувствуя, как глубоко внутри неё нарастает былая печаль. — Они живут там до сих пор.       Дженни промычала, поворачивая обитый кожей руль.       Остальную дорогу до дома они не разговаривали, за что Гермиона была благодарна. Она откинулась на своём сидении и слушала Nirvana до тех пор, пока машина плавно не притормозила перед огромным особняком, выполненном в современном стиле.       — Спасибо, что подвезла, — сказала Гермиона, выходя на улицу. Её ноги слегка затекли от получасовой поездки.       — Конечно. Позвони мне, если захочешь поболтать, — она сделала паузу. — Всё наладится.       Гермиона кивнула. Дженнифер удалось слегка улыбнуться, прежде чем она махнула ей рукой на прощание и села в машину. Гермиона смотрела, как она уезжает, не торопясь заходить в дом, где её никогда не ждали.       Было уже около пяти вечера, и солнце медленно сменилось малиновым закатом, обрамляющим небосклон, как натянутый холст. Глядя на него, Гермиона почувствовала тошноту, прочно осевшую в горле, и несколько влажных дорожек скатились по её щекам. Их мгновенно обдул прохладный вечерний ветер, и, как будто бы по команде, она закрыла лицо ладонями, пронзительно закричав в них.

෴✰෴

      Дома было темно и пусто, когда она зашла внутрь. Её лицо было красным и опухшим от рыданий, от которых она пыталась оправиться в гараже отца, и Гермиона в сотый раз за десять минут провела по нему ладонью, отчаянно вздыхая.       Оставив ключи на тумбочке в прихожей, она прошла по просторной гостиной, соединённой с открытой кухней. Гермиона оставила свою толстовку на спинке белоснежного дивана, как делала всегда, априори зная, что её никто не тронет, и выпила анальгетик.       В коридоре, как и во всём доме, было тихо, когда она поднялась на второй этаж по лестнице. «Что, если папа что-нибудь сделал с собой?»       Гермиона сглотнула и почувствовала, как у неё сжимается всё тело от этой мысли. Вопреки своему отношению к нему, она отшатнулась от картинки перед глазами, где находит его мёртвое тело в подвале, как то было с мамой.       Несмотря на то, кем он являлся, было одинаково горько наблюдать за его падением, и она не могла отрицать того, что надломившийся стержень внутри него, вечный ледяной фасад, повлиял непосредственно на неё. Отец долгие часы проводил в своей спальне, и ей лишь оставалось строить догадки, что он делал. Возможно, плакал и скорбел, как она.       На прошлой неделе Гермиона услышала в средине ночи его истерические рыдания, что сравнимы лишь с воплями раненых животных.       Было известно, что полулюди ярче Бет переживали гибель своих пар и родных. По стечению обстоятельств Гермионе физически не дано было понять всей смеси чувств отца. В средней школе это считается привилегией — быть получеловеком, подобно мешку гормонов, но никто не говорил, каково это ощущается на самом деле.       — Бред, — пробормотала она в тишину, мокрой от слёз и пота ладонью сжимая уголок помятой футболки, которую ей подарила Джин на прошлый день рождения.       Он бы не оставил свою пятнадцатилетнюю дочь своим сумасшедшим родственникам. Конечно, они никогда не были близки так, как, например, Гарри Поттер из её класса или Седрик Диггори из старшей школы со своими отцами, но это не является поводом для безразличия к её будущему.       «Наверное».       Гермиона вздохнула и подошла к своей комнате. Она смотрела на белое отшлифованное дерево, колеблясь несколько минут над решением того, стоит ли беспокоить отца. Из его спальни не доносилось ни звука, и это её невольно беспокоило.       Колёса в её голове крутились с непривычной за несколько дней скоростью, когда она закусила нижнюю губу и посмотрела на дверь перед собой. Возможно, он накричит на неё, как вчера днём, когда она зайдёт в комнату, но это уже были не её проблемы.       Альфы очень агрессивны и жестоки, и Гермионе пришлось несколько раз подумать над своим окончательным решением, прежде чем сделать несколько шагов к его спальне и слабо толкнуть дверь.       Пусто.       Большая двухместная кровать была аккуратно заправлена, а шёлковые простыни имели цвет заката. Она была всем, что ей удалось увидеть. Чисто. Аккуратно. Красиво.       — Гермиона?       Она подпрыгнула и, как будто бы её застали на месте преступления, одним резким движением захлопнула дверь. Вот почему в доме было тихо.       Том выглядел помято, и это было в самом что ни на есть буквальном смысле.       На его лице была небольшая щетина, которую она видела лишь в дни его колеи с мамой, под глазами глубоко осевшие мешки и чернеющие с каждым днём синяки, что напоминали ей кляксы от чернил на уроках письма в четвёртом классе. Он был одет в серые спортивные штаны и такого же цвета толстовку, и Гермиона клялась, что впервые видела его одетым, как настоящий человек, а не сошедший с обложки GQ.       Однако её секундное замешательство было стёрто, когда она уловила в воздухе сильный запах алкоголя, который исходил от него. «Иисус». Гермиона сморщилась и сделала небольшой шаг назад, как будто бы пытаясь избежать мерзкого шлейфа, окружившего её.       К сожалению, он никуда не исчезал, а лишь усилился, когда он подошёл к двери своей спальни и коснулся позолоченной ручки, не сводя с неё своих тёмных глаз, тем самым сильнее приблизившись к ней.       Это... странно.       Насколько она помнила, Том никогда не смотрел на неё больше двух секунд, прежде чем отворачивался и уходил из комнаты или дома, оставляя её одну. Было очень непривычно чувствовать, как его внимание всецело принадлежит ей, и это казалось чем-то не совсем приятным.       — Привет, пап.       Уголки её губ расплылись в кривой — вымученной — улыбке, и она слегка махнула ему рукой. Он не отреагировал, проигнорировав этот жест.       Окей, он её пугал. Она ненавидела пьяных людей именно за их непредсказуемость.       — Как прошли похороны?       Гермиона откашлялась и сделала ещё несколько шагов к своей комнате, наблюдая за тем, как он поворачивает голову вслед за ней.       — Нормально, — она кинула беглый взгляд на свои ноги, пальцы которых глубоко зарылись в бежевый мягкий ворс напольного покрытия. — Вообще-то, там была Дженнифер.       Отец поднял бровь, и это было его почти единственным движением за несколько минут.       — Сестра Джин?       Гермиона кивнула.       — Ещё я думаю, бабушка и дедушка наблюдали за нами.       Его стеклянный взгляд сменился на хмурый, и она заметила, как он напрягся.       — Они были там?       Гермиона скривила уголки губ и пожала плечами, опустив глаза на дверную ручку, которой почти невесомо коснулись её пальцы.       — Не знаю. У них, вроде бы, были... не очень хорошие отношения, поэтому я сомневаюсь.       Она взглянула на Тома снизу вверх, который теперь отвёл свой взгляд в сторону, никак не реагируя на её ответ.       — Иди спать.       Она нахмурилась, но послушно зашла в комнату, пробормотав «спокойной ночи». С Альфами лучше не связываться. Гермиона прижалась спиной к двери, которую закрыла на замок, и провела рукой по волосам, сев на пол.       Ночь была беспокойной и полной кошмаров, и рано утром, когда едва взошло солнце, она остро почувствовала её последствия. Голова и конечности Гермионы дико болели, но она преодолела желание остаться в тёплой постели и спустилась вниз.       Смотря пустым взглядом на белые таблетки, лежащие на мокрой от холодного пота ладони, Гермиона периферическим зрением заметила пустое белое пятно. Она подняла свои глаза и опустила анальгетики на язык, застыв от удивления.       Диван был пуст.