Жажда

удивление.

      Гермиона грызла кончик оранжевого карандаша, задумчиво глядя на полупустой лист бумаги перед собой. Сбоку от неё лежала книга в синем переплёте, взятая из небольшой библиотеки мамы, по корешку которой она время от времени проводила пальцами.       С момента похорон прошло уже больше половины недели, и все эти дни Гермиона посвятила учёбе. Было начало августа, который в этом году выдался на редкость дождливым и холодным, не соответствуя жаркой погоде, стоявшей в день траура, однако это не помешало ей приходить в школу даже чаще положенного.       Единственным учителем, который бесплатно проводил дополнительные занятия в конце каникул, была мисс Вектор.       Для десятого класса, в который переходила Гермиона, уроки проводились по четвергам, но профессор не возражала, когда Гермиона стала приходить и в дни, посвящённые выпускникам. Это было добровольно и сделано с целью уменьшения нагрузки во время учёбы.       Пару часов по два раза в неделю, не считая официальных занятий, она тихонько сидела в углу просторного кабинета, выполняя дополнительные задания или слушая лекции профессора за двенадцатый класс. Было интересно и немного сложнее.       Постоянная занятость — и она забыла каждую минуту думать о последних событиях.       Учителя и ученики, которых она встречала на протяжении нескольких недель, выразили свои соболезнования. Гермиона с горечью, застывшей внутри, приняла их слова, удивлённая тем, что они решились на это. Многие игнорировали её, несмотря на лучшие оценки во всём Хогвартсе, и это подпитывало некий комплекс неполноценности в ней. Они напоминали ей о родителях все годы, проведённые в школе, и она была рада впервые почувствовать себя частью их общества, живым человеком, а не пустым сосудом.       Гермиона сжала губы и почесала переносицу, мысленно сетуя на урок английской литературы. К началу семестра они должны были составить анализ любого из прочитанных произведений — желательно классики — и представить в классе в виде проекта на первом уроке. Она любила профессора Макгонагалл, но литературный анализ всегда проходил мимо неё.       — Гермиона.       Ледяной голос отца оборвал мыслительный процесс Гермионы, и она почувствовала, как её кровь становится свинцовой. Его костяшки, будто бы подкрепляя слова, вновь коснулись деревянной поверхности двери.       Гермиона беспокойно нахмурилась и быстро осмотрела свою комнату, скривив губы от недовольства, током пробежавшего по ней, когда увидела беспорядок на кровати и полу. Много разбросанной одежды, к которой она не желала притрагиваться большую часть недели, смятое одеяло и Зинго. Она не ждала его прихода, чтобы как следует убраться.       На этой неделе она не раз думала о том, чтобы наконец перестать пытаться угодить абсолютно во всём теперь уже отцу — ему было плевать и пора уже смириться с неизбежным. Эта мысль казалась просто блестящей глубокой ночью, но теперь она резко выскользнула из её головы, обернувшись в пустоту.       Гермиона долго молчала, застыв в неудобном положении со скрещенными по-турецки ногами на деревянном стуле и собираясь с мыслями, прежде чем медленно поднялась. Её пижамные штаны были чуть велики, поэтому складками опустились по всей длине ног, когда она неуверенно выпрямилась и пошла к двери. Ткань носков соприкасалась с деревянным паркетом, делая её шаги бесшумными.       Возможно, её отец подумал, что она спит — невзирая на то, что уже час дня — и решил уйти.       «Ну конечно».       Гермиона мокрыми от внезапно разлившегося по ней пота руками приоткрыла дверь, почти сразу же встретившись с его выжидающими глазами. Он побрился, и его вид значительно отличался от того, каким она встретила его на лестнице несколько дней назад. Под его глазами практически полностью исчезли следы, волосы были аккуратно уложены, но кожа всё ещё казалась натянутой на череп.       На этой неделе Том практически не появлялся дома, приходя лишь для того, чтобы переночевать, поэтому она видела его от силы пару раз, когда выходила за кружкой чая поздней ночью из-за бессонницы. Это был первый раз, когда она смотрела на него при дневном освещении, способная полностью оценить его внешний вид.       Сегодня на нём была белая футболка и те же серые спортивные штаны. Его руки были скрещены на широкой груди, достойной настоящего Альфы, и в правой руке он держал низкий стакан с выпивкой. Было всё ещё непривычно видеть его таким, поэтому Гермиона не удержалась от небольшого румянца, расцветшего на щеках, и неловко переступила с ноги на ногу.       — К тебе пришли.       Ладно, теперь она была не только удивлена его появлением, но и шокирована. Очевидно, что он никогда не приходил и не рассказывал ей о пришедших в дом гостях.       Лицо Тома было пустым, и лишь только сжатые челюсти выдавали его напряжение. Смотря ей в глаза, как несколько дней назад, он сделал глоток — Гермиона отвела свой взгляд и прищурилась — скотча, прижав язык к щеке.       — Ну? — папа нетерпеливо поднял брови, отсалютовав стаканом. Коричневого цвета жидкость резко столкнулась со стеклом, и носа Гермионы коснулся неприятный запах спиртного, что поглощал её отец все эти нелёгкие для них дни. — Мне его выгнать к чертям отсюда или ты сама выйдешь на улицу?       Гермиона сморщилась и невольно отошла на шаг от огромного тела отца, нервно теребя одной рукой складку на правой штанине. Она с уверенностью могла сказать, что, каким бы «мудаком номер один» он ни был, Том впервые разговаривает с ней... непринуждённым тоном. Как человек с человеком. Возможно, и как отец с родной дочерью.       Так чертовски неправильно, что аж хочется смеяться.       Обычно их общение не отличалось от обмена слов хозяина и придворного, если приводить историческое сравнение. Исключительно в той форме, что не терпит возражений. Чёткие слова, имеющие вес, предложения и их значение.       Она не знала, к чему эти перемены, но почему-то на сердце мгновенно потеплело, и её поза невольно расслабилась.       — Кто это?       Том скривил уголок губ, кинув взгляд на лестницу, и по его лицу уже можно было определить презрение.       — Мальчик Поттера.       Теперь брови Гермионы взлетели вверх, но отнюдь не от желания избавиться от общества напротив стоящего человека.       — Гарри? — в надежде спросила Гермиона, не удержавшись от крошечной улыбки, расплывшейся на губах.       — Точно, — папа кивнул и сделал глоток. Его лицо помрачнело, и он выпрямился, теперь смотря на неё с высоты своего роста. — Надеюсь, ты не забыла о наших правилах?       Гермиона дёрнулась, как от огня, однако не позволила сползти своей почти единственной за всё время улыбке. Она кивнула, и папа, казалось, был удовлетворён. Он оттолкнулся от косяка и развернулся, намереваясь отправиться в спальню, но замер.       — Я решил взять небольшой отпуск, — он едва повернул голову в бок, как будто бы размышляя о правильности своих слов. — Приходи, если тебе что-то понадобится.       Папа ушёл.

෴✰෴

      Гермиона закрыла за собой входную дверь, попадая прямиком в раскрытые объятия пасмурного дня.       Тучные грозовые облака сгущались на низко опущенном небе, время от времени опасно сверкая над когда-то малахитовым лесом, что теперь был покрыт непроглядным мраком. Чувствуя порыв прохладного ветра, она застегнула свою розовую кофту с капюшоном, надеясь, что в ближайшее время не хлынет дождь.       Поле возле парадного входа было пустым, не считая почтового ящика и дорожки, ведущей к шоссе. Гермиона задумчиво потёрла нос и убрала руки в карманы, направляясь к бассейну — единственному оставшемуся месту, где мог быть её друг.       Она всё ещё была шокирована словами папы, что отражались в её учащённо бьющемся сердце и утяжелённых конечностях. Гермиона понимала двоякость ситуации, в которой оказалась, и это осознание причиняло ей боль.       Возможно, было бы разумным решением проигнорировать его внезапную доброжелательность, дождаться восемнадцатилетия и уехать из той дыры, в которой она растёт. Она могла бы стать первоклассным врачом где-нибудь в Нью-Йорке, жить с двумя ротвейлерами — потому что это, чёрт возьми, её любимая порода, которую ненавидит отец — и котом. Рыжим. Желательно бы так, чтобы забыть о своих дрянных родителях и начать новую жизнь.       Но что-то внутри неё, крайне наивное и отзывчивое, стремящееся к блаженному свету и любви, протестовало против её спонтанных мыслей. Гермиона нуждалась в тепле и заботе, как и любое другое живое существо, и боялась, что однажды будет поздно. Всему есть предел и терпение.       Возможно, наладить отношения с единственным оставшемся родителем было хорошим решением. Она не знала. Возможно, она была жалкой, но к чёрту это. Гермиона имела такое же право на любовь, как и он, уже однажды её потерявший.       Родителями быть не учат, правильно?       С этими мыслями Гермиона подошла к бассейну, где, как она и предполагала, был Гарри. Он стоял, облокотившись бёдрами о стеклянный кофейный столик, возле бортика и грустным взглядом смотрел на газон под своими ногами.       Он был выше, чем в июне, когда они виделись в последний раз, и больше. Значительно больше. Он был одет в серую кофту прямиком из двух тысячи седьмого, непривычно обтягивающую ещё слабо развитые мышцы груди и рук, и джинсы.       Гарри, как будто бы чувствуя на себе её взгляд, поднял глаза. Слабая, почти измученная, но радостная улыбка расплылась на его губах при виде неё, и он оттолкнулся от стола, проблеяв «Гермиона». Она почувствовала, как у неё колет в сердце.       «Бог мой. Иисус Христос. Такие перемены явно пошли ему на пользу», — она покраснела и, сетуя на подростков и гормоны, подлетела к нему за объятиями.       Гарри был тёплым и пах чем-то едва уловимым её обонянию Беты. Она притворилась, что это порошок для стирки, который с ним, не исчезая, с третьего класса, и уткнулась носом в его ключицу. Несколько месяцев назад они были одинакового роста, поэтому Гермионе было страшно представить, как будут выглядеть остальные её одноклассники.       Обхватив её спину руками, он положил свою щёку на её макушку, поглаживая лопатки размашистыми, нервными движениями.       — Сожалею, — его голос надломился, как будто бы ему было физически плохо сказать ей это. — Я бы обязательно пришёл, если бы не лагерь.       Гермиона фыркнула, внутренне расслабляясь от звука знакомой уверенности, что являлась для неё лучшим мотиватором. Она отстранилась от него и взяла за руку, раскачивая её в привычной манере.       — Брось, Гарри, — мягко сказала Гермиона и шутливо закатила глаза. Каким-то невообразимым образом он заставлял её почувствовать себя так, словно всё было в порядке. — Отец проверял составленные мной списки гостей, и я уверена, что, будь твоё имя вписано там, оно было бы единственным, отмеченным чёрным.       На лице Гарри появилась злобная ухмылка, несмотря на оскорбление, и он расцепил их руки, взяв велосипед, лежащий подле них на газоне. Они медленно двинулись к Чёрному озеру, в котором ей нравилось купаться в детстве, прежде чем отец купил бассейн, злясь из-за её вечерних одиночных походов.       — Как ты?       — Я в порядке.       Гарри посмотрел на неё и ободряюще взял за руку. Она вздрогнула от тока, цапнувшего её ладонь из-за соприкосновения их кожи, и Гарри извинился.       — Гермиона, — он мягко подтолкнул её к тому, чтобы она в ответ обратила на него своё внимание.       — Ммм?       Гарри закусил нижнюю губу, внезапно выглядя неуверенным в себе.       — Знаешь, ты можешь поделиться своим горем, — он отпустил её руку и почесал переносицу. — Если ты, конечно, чувствуешь, что нуждаешься в этом.       Тень грусти легла на его лицо, когда он намеренно отвернулся от неё, несмотря на то, что твердил обратное минуту назад.       — Я знаю, что иногда полезно выговориться. Но мне уже лучше, правда, — заверила она, когда он посвятил ей свой беглый взгляд. — Знаешь, с мамой мы не были особо близки, поэтому больше всего досталось папе. Ему сейчас... — Гермиона замялась, рассеянно проведя пальцами по жёстким листьям рядом стоящего куста, — не сладко.       Он скривился и обошёл камень, руками управляя рулём велосипеда. Гарри был единственным, кто знал об их с отцом отношениях; о маме она так и не решилась рассказать. Он никогда не поддерживал Тома и, казалось, даже стал ненавидеть его, когда они перешли в среднюю школу. Наверное, отец Гарри, мистер Поттер, стал посвящать своего сына в дела взрослых.       По крайней мере, это он предложил называть папу «мудаком номер один». Прозвище оказалось оправданным, хотя сейчас Гермиона задумалась над ним.       — Джин была Омегой, — Гарри кивнул самому себе, будто бы отвечая на вопрос, — поэтому не удивительно, что он сейчас страдает. Ну, он заслужил.       Его глаза сожалеюще блеснули, когда он вновь упомянул о её покойной матери.       Блин.       Гермиона сжала губы и неопределённо промычала, находясь в западне. Она посмотрела на дорогу, что была видна между деревьями, когда по ней с бешеной скоростью проехал старый Buick. Урод. Разве он не знает, что здесь могут пробегать чёртовы олени? Гермионе не хотелось бы увидеть внутренности животного или человека на пороге своего дома.       Вот они — минусы жизни практически в лесу.       — Надеюсь, он не сойдёт с катушек, — пробормотала Гермиона, пиная камень с протоптанной дороги.       Гарри задумчиво почесал затылок и поправил очки, сползшие до кончика носа.       — Ты бы не хотела избавиться от него? — он кинул на неё взгляд с мрачной улыбкой на губах, и рука Гермионы встретилась с его плечом.       — Гарри!       Он пожал плечами, глядя на деревья, раскинувшиеся перед ними.       — Я мог бы попросить отца удочерить тебя, однако только с тем условием, что ты будешь жить на чердаке.       Гермиона покачала головой, но улыбка невольно расплылась на её лице. Она любит Гарри.       — Спасибо большое за гостеприимство, — их смех развеял тишину леса. — А как у тебя дела? Что ни говори, но ты ездил в самый престижный лагерь во всём городе.       Она убрала руки в карманы кофты и подняла плечи, смотря на его профиль. Смех Гарри утих, как будто бы в замедленном действии, и на его переносице хмуро сошлись брови. Они подошли к озеру и сели на огромный булыжник возле берега.       — На самом деле... — Гарри замолчал и впился взглядом в свои сцепленные в замок руки, лежащие на камне между раздвинутыми ногами. — Я не... Я не знаю, Гермиона.       Он тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, кусая щёку.       — Это произошло так... спонтанно, и я даже не успел понять, что именно это и происходит.       Гермиона нахмурилась и наклонилась к нему, чувствуя укол в сердце, когда его лицо обрело не только оттенки грусти, но и злости. Из-за этого оно казалось странно мужественным и серьёзным, что привело её в ещё большее замешательство. Казалось, что его что-то гложит, о чём он боялся рассказать.       — Что случилось, Гарри? — мягко спросила Гермиона, чувствуя, что ему нужно выговориться.       Он сглотнул и впился взглядом в свои руки. Гермиона почувствовала комок, застрявший в горле, из-за его слишком частой смены настроения. Что-то происходит, и это что-то ей не нравилось.       — Мне кажется, что я Альфа, — с отвращением выплюнул он, сжав челюсти.       Гермиона в шоке округлила глаза, ближе продвинувшись к нему.       — Что? Погоди, но... твои родители же...       Он почесал челюсть, где, как она запомнила из уроков биологии, находилась железа, отвечающая за восприятие запаха. Подул ветер, вместе с которым по глади озера прошлась волнующая рябь, и она поёжилась от холода.       — Омега и Бета, я знаю, — мрачно закончил он.       — Но... — она замолкла и покачала головой, нахмурив брови. — Ничего не понимаю... Почему ты вообще так думаешь?       Игнорируя задрожавшую нижнюю губу, Гарри скривил лицо в гримасе.       — Сегодня за завтраком я... я, блять, пускал слюни на свою маму. На свою грёбаную маму.       Рыдания затмили его слова, едва он произнёс предложение до конца. «О Боже...» Гермиона, всё ещё находясь в грубом шоке от его слов, заключила дрожащее тело в объятия, неуверенно поглаживая по спине плохо работающей рукой. Он всхлипнул и сильнее прижался к ней, широкими ладонями сжав её кофту.       Ей плохо.       Гарри... чёрт возьми, он же не серьёзно? Гермиона почувствовала, как бледнеет. Куда катится этот чёртов мир?       — Я... так трудно совладать с собой, Гермиона, — Гарри лихорадочно покачал головой и прикусил нижнюю губу.       — Я знаю, — прошептала она, надеясь его поддержать. На самом деле, Гермиона не знала, стоит ли ей говорить вообще.       Гарри проигнорировал её.       — В моей голове полно мыслей о... о младенцах, спаривании и прочей чуши, чёрт возьми, а она моя мать, Гермиона! У меня ужасно сильно чешется челюсть, покалывает нёбо от постоянного желания укусить какую-нибудь Омегу... высокая температура... Мне кажется, — он заплакал сильнее, как будто бы пытаясь заглушить звук своего голоса, что не умолкал, — я едва убежал оттуда, чтобы не наброситься на неё...       Гермиона запустила пальцы в его смоляные волосы, раскачивая в своих руках, как ребёнка, и стала расчёсывать их неспешным движениями. В её мыслях было пусто — та самая звенящая тишина, преследующая её со дня смерти Джин.       Она молчала.       Через некоторое время Гарри перестал дрожать от отвращения и стал всхлипывать, но уже не плакать. Она чувствовала его слёзы на своей футболке, пропитавшие ткань, когда кофта слетела с одного плеча, и лишь немного поморщилась от дискомфорта, стоило ветру коснуться её незащищённой мокрой кожи.       — Мне кажется, она меня возненавидит, когда узнает об этом, — прошептал он ей в ключицу, расслабившись от её ласки. — Я мерзкий, Гермиона?       — Нет, Гарри, — она взяла его лицо в свои ладони, глядя в его налитые кровью глаза. — Даже не смей думать об этом.       — Но как? — уголки его губ задрожали, и он опустил свой взгляд на её колени. — Я чувствую себя грёбаным животным и... — Гермиона напряглась, когда он принюхался. — Блин, я даже могу определить, что ты пахнешь другим Альфой, и это так отстойно.       Её нижняя губа задрожала.       Гермиона провела рукой по его пылающему лбу и пригладила растрепавшиеся волосы, осторожно высвободив его. Гарри поник.       — Прости, — он ковырял свои ногти, заиграв желваками. — Я не должен был этого говорить.       — Всё нормально, — мягким голосом заверила Гермиона, сжав его плечо. — Это запах папы.       Он застонал и провёл ладонью по лицу.       — Ещё хуже.       Похоже, не у неё одной лето выдалось дерьмовым.